Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

«любимая игрушка» и «последнее пристанище», как сказано в другом стихотворении. С «хозяином сонета» возможна лишь книжная, односторонняя коммуникация, а не живой разговор, его можно лишь слушать, слушать и молчать – не от этого ли он и «бывший»? Молчание, о котором ведётся разговор в «Это первозданней первоцвета…», заставляет вспомнить тютчевский приказ «Silentium!» – нечто неназываемое сопровождает любое высказывание, тишина окружает логос, и именно эту тайну «бог не выдаст», но по частям выдают проболтавшиеся о сокровенном поэты.

Право говорить про тайны ремесла Волошин заработал крайне просто – он судит с позиции читателя, а не творца, причём разъединение этих ролей становится явным в уже процитированном стихотворении «За голый взгляд, за табака понюшку…» Пусть внешняя цельность не обманывает – текст чётко распадается на две половины, из которых первая говорит именно о Волошине воспринимающем, ставящем непосредственное жизненное переживание (будь то секс, дурман или дружеская компания куплетистов) выше любой книжной уединённости, а вторая устами Волошина творящего признаётся в равной ценности для своих стихов опыта социального и интеллектуального.

Стоит также сказать, что финальному поэтическому прозрению в стихотворении «Когда картонною листвою…» предшествуют другие – не синтаксические, но геометрические: кружению деревьев противопоставлены «изломанные фигуры» и «запутанная нить». Фигурное, графическое мышление пронизывает стихи Волошина – в природе он жаждет увидеть архитектуру, некий план. Конечно, наиболее явно это дано в зарисовке «Гульбище птичье в кумирне языческой лета…», где тяжеловатый архаичный слог (снова напоминающий о Максимилиане Волошине и его любви к редким словам типа «окоёма») предвосхищает монументальную тяжесть виртуального храма, который прозревается поэтом в лесном хаосе. Влюблённость в архитектуру почти мандельштамовская, но при этом несколько парадоксальная – автор «Notre Dame» черпает вдохновение в человеческом гении, а Волошин творит искусство (то есть искусственное) в пространстве принципиально безлюдном. Религиозные мотивы, пронизывающие почти все стихи Волошина, носят довольно странный характер – кажется, что речь идёт не о христианстве как сложном смысловом комплексе, а о некой религии, из которой выхолостили всю идеологию и оставили лишь внешние формы. Поэт восхищён могуществом видимой абстракции, поглощён геометричностью идеальных божественных форм.

По всей видимости, именно геометрический сюжет конструирует странное, сюрреалистичное стихотворение «Что и кому расскажет старый ангел?..» Почти в каждой его строфе мы видим столкновение вертикали с горизонталью: прутья дождя противопоставлены измазанным улицам (не перифраз ли это раннего Маяковского? «У- / лица. / Лица»), «всё» поставлено рядом с «оградой», трава – скошена. Это противопоставление выходит и на метауровень – бесконечно уходящая в обе стороны поквакивающая строка «жабо жабожабожа» трансформируется в «Боже» – слово само по себе всегда вертикальное, но здесь ещё и становящееся центром композиционного стержня, начинающегося «ангелом» в первой строке и заканчивающегося «ангелом» в последней.

Абстрактный сюжет о столкновении плоскостей дан в ярких, пластических образах, граница между концептуальным мышлением и реальным действием весьма тонка (в другом стихотворении сказано: «И музыкант уже убит / рапирой ноты»). Поэт, изображаемый Артуром Волошиным, – это тот, кто перестал быть просто читателем, постиг тонкость и проницаемость любых границ мышления, может переходить их в любые стороны, пронося в свои стихи дары потусторонних тайн, – эти-то секреты и знает старый ангел. Но уже никому не расскажет.

Дмитрий Долматов (1970–1991)

Художник, арт-критик, автор проекта литературно-художественного журнала «Магазин “Детский мир”». Учился на филологическом факультете Пермского государственного университета. В 1988–1989 годах был одним из участников пермского неформального движения питерских «митьков» (вместе с Евгением Чичериным и Сергеем Стакановым). Трагически погиб, похоронен под Ленинградом. Автор посмертно изданной книги «Стихотворения» (Пермь: Арабеск, 1992), с которой начался выпуск книжной серии «Классики пермской поэзии» (автор проекта – Виталий Кальпиди). Публикации в антологии «Современная уральская поэзия» (1996), журналах «Урал», «Уральская новь».

© Наследники Дмитрия Долматова, 2023

Капель тебе судья

* * *

Встань в полный рост над тоской,

ветр аравийских песочниц,

выклянчи у богов

пайку туманного моря,

соль и холодный песок —

вот и готова опора

для кришнаитов любви,

для инвалидов бессонниц.

Выпита до половины

чаша рыбацкого эля.

Или ты будешь в раю,

или ты будешь на рее.

Лёгкой позёмкой несётся

стайка твоих поцелуев:

Мёртвое море проснётся,

Красное море ликует.

– Гей! – поднимай паруса

на легкокрылой триере.

Завтра мы будем на дне.

Завтра мы будем на небе.

1990

* * *

Умирала Соня Коротышка.

Нянечка, сварливая со сна,

принесла ей супа и картошки.

За окошком хмурилась весна.

А в палате пусто, тошно, душно.

И, улыбку склеив на губах,

умирала Соня Коротышка,

танцовщица в местных кабаках.

Где все те, что так тебя любили,

кто дарил тебе цветы в мороз,

где тот мальчик на автомобиле,

с кем ты целовалася взасос?

А теперь ну разве что – к могиле

ветер принесёт тебе цветы.

Умирала Соня Коротышка,

девочка небесной красоты.

1991

* * *

Когда в безжизненной ночи

пройдут ракеты,

воскреснут в маленькой печи

твои приветы.

В зияющей любви миров

сгорает вечность,

как в чёрной пропасти дворов

твоя беспечность.

И миллиарды человек

смеются в дымке.

И все периоды парсек

несутся в дырки.

Вся эта суета сгорит

в огне от спички,

и бог опять меня простит

в силу привычки.

* * *

Нам дарили на день рожденья

шляпы из ветра, плащи из тумана,

но, выходя из подъезда молчанья,

мы рассовали их по карманам.

А ты живёшь на краю послезавтра,

ну а сегодня – четверг.

Я бы отдал тебе плащ из тумана,

да у меня его нет.

Я подарю тебе шляпу из ветра,

но где её взять теперь,

если все ветры дуют из фетра,

а дожди идут из фланели?

Май 1987

Часы

Где звуки содержат слова?

Где слон превращается в хлам?

Где ты видела рай или Рим?

– Во сне,

где дорога, ведущая в дом на сосне,

там, где крошечный косм на стене:

из колёсиков, гаечек, тактов и звуков,

но, скорее, из девочек, ветра и слуха,

где пасутся пружинки – золотые ужимки,

где на кухне в углу поселились морщинки,

где тусуются четверо возле окна,

наблюдая картину десятого сна.

Болтовня двух пермских влюблённых

– Мой милый, Баден-Баден – это рай.

– Мой ангел, Баден-Баден – это город,

где кипарисы выпивают море,

выплёскивая пену через край,

где мишки на ветвях, как воробьи,

чирикают об ужине с малиной,

где голуби сражаются шальные,

где забывают горести свои.

– Мой светлый, Баден-Баден – это пляж,