Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

стихотворения (хотя Дмитрий сказал бы «из текста» – «Дима никогда не называл стихи стихами – только текстами», – свидетельствует Олег Гельфанд)[88] «Болтовня двух пермских влюблённых»: «где кипарисы выпивают море, / выплёскивая пену через край, / где мишки на ветвях, как воробьи, / чирикают об ужине с малиной…» напоминает известное:

Я тебя разлюблю и забуду,

когда в пятницу будет среда,

когда вырастут розы повсюду,

голубые, как яйца дрозда.

Когда мышь прокричит кукареку.

Когда дом постоит на трубе;

когда съест колбаса человека

и когда я женюсь на тебе.

Я бы сказала, что Долматов ближе к Вознесенскому не только в этом сочетании абсурдного и лирического, но и просодически. А также в подходах к сочетаемости слов, нарушающих речевой автоматизм, выводящих нас за рамки логических связей и штампов: «кипарисы, выпивающие море», мишки, сидящие на деревьях, интонационно и синтаксически близки голубым розам и кукарекающим мышам.

Или стихотворение Долматова «Часы», ориентированное на фонетический облик слов, движущееся по слуху. А движение по слуху – самая поэтическая стратегия из всех возможных, выдающая в поэте, её практикующем, тотальную профпригодность. «Но смысл слова – ещё не всё слово, – звучание есть второе неотъемлемое свойство слова»[89], – написал Заболоцкий в 1957 году в эссе «Мысль – Образ – Музыка». Звуковое обрамление стихотворения является дополнительным измерением, вместе с ритмом, роднящим поэзию с музыкой.

Где звуки содержат слова?

Где слон превращается в хлам?

Где ты видела рай или Рим?

– Во сне,

где дорога, ведущая в дом на сосне,

там, где крошечный косм на стене:

из колёсиков, гаечек, тактов и звуков,

но, скорее, из девочек, ветра и слуха,

где пасутся пружинки – золотые ужимки,

где на кухне в углу поселились морщинки,

где тусуются четверо возле окна,

наблюдая картину десятого сна.

Переход в пространство сна в этом стихотворении обнаруживает родство поэтического восприятия Долматова с восприятием во сне. Во сне сознание тонет в содержаниях бессознательного. Исчезает способность выстраивать привычные для бодрствующего «дневного» состояния сознания причинно-следственные связи, страдает логика: пользуясь словами Бродского, «линейный рост мысли» заменяется «кристаллообразным»[90]. Бродский говорил о различии между поэзией и прозой, это же различие характерно для разделения бодрствования и сна. Пространство сновидения имеет большее количество измерений, поэтому естественно, например, увидеть себя во сне со спины или сбоку, что на образном уровне можно рассматривать как метафору погружения сознания в бессознательное и попытку сознания познать себя, посмотрев на себя со стороны. Об этом рассказывал Фёдор Шаляпин в своих дневниках, описывая ситуацию, когда он и тотально находится на сцене, поёт, и наблюдает за собой как бы извне.

Сновидению присуща некритичность восприятия, характерная в целом для изменённых состояний сознания. Но для творческого процесса способность отключать критическое мышление, так называемый «детектор коррекции ошибок» (термин Натальи Бехтеревой), является очень важной. И здесь лирический абсурдизм становится свидетельством этого отключения, возникновения иных связей между словами и предметами, и перерастает в нечто качественно новое, создавая из разнородных фрагментов удивительную мозаику поэтического сознания и поэтического мира. В этом мире всё немного перемешалось, он сновидческий и призрачный, в нём можно одеваться в тонкую материю ветра, тумана и дождя («Нам дарили на день рожденья / шляпы из ветра, плащи из тумана <…> Я подарю тебе шляпу из ветра, / но где её взять теперь, / если все ветры дуют из фетра, / а дожди идут из фланели?»), в нём, в лучших традициях пушкинских сказок, к ветру обращаются, причём используя слово «песочница» – из вокабуляра, который описывает быт детства, переходящий в детство человечества («Встань в полный рост над тоской, / ветр аравийских песочниц»), а поцелуи носятся стайками маленьких рыбок, в этом мире повсюду «разбросан снегопад» и, что бы ни случилось, «капель тебе судья».

22 ноября 1991 года, через 12 дней после того, как ему исполнился 21 год, Дмитрий Долматов погиб под колёсами электрички в Ленинградской области, а его мир остался. Больше того, похоже, что он создал этот свой мир, чтобы ему было куда уйти. Гениальное, на мой взгляд, и полное загадок стихотворение как раз об этом – о безмятежной и счастливой жизни забывчивой, испившей из Леты, души в ином мире:

Ну, вот и век прошёл, всего лишь век – не больше.

Разбросан снегопад, ты бесишься в снегу,

хохочешь у ручья. А вот что будет после

той чёртовой весны, я вспомнить не могу.

Ах, птичий тарарам, запущенный в окошко —

как паводок в постель – умоет эту прыть

разливом. Птицам – что! Они же не нарочно

играют то в весну, то в проводы, то в смерть.

Ласкайся и ластись, укутанная ветром,

стелись по дну лесов, по снежной простыне.

Капель тебе судья. А приговор – не лето,

не осень. И гуляй покуда по весне.

Там мы стоим в реке в цветах и с колпаками,

с силком на осетра, с капканом на лису.

Охота ли тебе то нас ловить руками,

то длинноногих птиц, то осень, то весну?

Дмитрий Долматов, конечно, не умер, а просто стал своими стихами. Вот мы идём по улице под дождём, а он стоит «в реке в цветах и с колпаками», продолжается в словах, в которые он вошёл и вышел через них к самому себе – смеющемуся, ликующему, совсем уже взрослому. Охота ли нам ловить его? Нет, никогда, – мы просто любуемся, немного завидуем и ныряем, отряхивая от капель зонт, в метро, чтобы ещё раз перечитать стихи Дмитрия Долматова, прислонившись к надписи «Не прислоняться».

Александр Егоров (1956–1993)

Родился в подмосковной Лобне. Окончил педагогический институт, работал переводчиком, в том числе в Московской патриархии, после 1989 года – обозревателем в газете «Гуманитарный фонд». Стихи начал писать в 1981 году. Переводил с английского (Лэнгстон Хьюз, Аллен Гинзберг, Луи Симпсон, Эмили Дикинсон, Джеймс Джойс) и немецкого (Франц Кафка, Йозеф фон Эйхендорф). Печатался в самиздатских журналах «Корабль», «Морская черепаха», газете «Гуманитарный фонд» и других изданиях. Погиб, замёрзнув в подмосковной электричке. В единственную книгу «Ностальгия» (М.: ЛИА Р. Элинина при участии Гуманитарного фонда и Маленького издательства, 1998. Составитель и редактор А. Урицкий) вошли стихи и переводы. После смерти стихи публиковались в журнале «Соло», в антологиях «Самиздат века» (составители А. Стреляный, Г. Сапгир, В. Бахтин, Н. Ордынский. Минск – М.: Полифакт, 1997) и «Русские стихи. 1950–2000» (составители И. Ахметьев, Г. Лукомников, В. Орлов.