Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

class="p1">где рыбы с крабами танцуют кукарачу,

где я лежу, смеюсь, смеюсь и плачу:

к концу подходит сказочный вояж.

– Мой сладкий, Баден-Баден – это мир,

переплелись в котором век и вечность…

– Тебя не возмутит моя беспечность?!

Мой добрый, Баден-Баден – это миф.

Любимый, Баден-Баден – это класс!

– Будь он неладен со своим прибоем.

Сюда ещё приедем мы с тобою.

– С другой приедешь в следующий раз…

* * *

Ну, вот и век прошёл, всего лишь век – не больше.

Разбросан снегопад, ты бесишься в снегу,

хохочешь у ручья. А вот что будет после

той чёртовой весны, я вспомнить не могу.

Ах, птичий тарарам, запущенный в окошко —

как паводок в постель, – умоет эту прыть

разливом. Птицам – что! Они же не нарочно

играют то в весну, то в проводы, то в смерть.

Ласкайся и ластись, укутанная ветром,

стелись по дну лесов, по снежной простыне.

Капель тебе судья. А приговор – не лето,

не осень. И гуляй покуда по весне.

Там мы стоим в реке в цветах и с колпаками,

с силком на осетра, с капканом на лису.

Охота ли тебе то нас ловить руками,

то длинноногих птиц, то осень, то весну?

Август 1991

* * *

А. Ф.

Ветку лимона – в силок косы.

Не спрячет саван твоей красы.

Венок кувшинок на белый лёд —

вставай, подруга, в наш хоровод.

Смерть не отпустит своих невест.

На крышку гроба – звезда и крест.

Декабрь 1990

Сонет

Всё кончено. А нам и горя нет,

покуда все не кончились монеты.

Переплелись в моём венке сонетов

узоры пальцев, тени, полусвет,

рисунок снегопада на стекле,

накиданный по памяти моментом.

Пройдёт зима (но стоит ли об этом?),

и вместе с ней растает мой сонет.

Как птичий тарарам, в мою постель

весна обрушит чёртову капель,

и я проснусь, глаза не открывая,

под крики птиц, под неба акварель,

под крылья ангелов, снующих во дворе,

под шум толпы перед вратами рая.

* * *

Отражённая в витринах

лихорадка лихорадок

конвульсирующих звуков —

патрулей ветров.

Череда ночей и буден,

не меняющих порядок,

чехарда людей и мнений,

и ненужных слов.

Раздавили воздух – умер,

захотели – починили.

В ресторане заказали

время: выпили – орлайт!

Что ещё душе угодно?

Снег пошёл – пальто купили.

Вот такое это время.

Называется – декабрь.

Только Петя Иванищев…

у него в кармане – море,

а в аквариуме – горы.

Вот такой чудак.

В магазине «Мир природы»

захотел купить он горе.

Продавец (дурак, наверно)

не поймёт его никак.

Декабрь 1987

Осень

Деревья унеслись на юг,

теряя гроздьями трамваи.

Их кучи дворники сжигают,

боясь абонементных вьюг.

Учёными предотвращён

(утрачена была внезапность)

десант бактерий, не удавшись,

он называл себя дождём.

Тарелки стройными рядами

штурмуют заданный квадрат.

Ушёл в подполье детский сад.

Идёт Восьмая мировая.

Митьков разбитые стада

сдают без боя города.

1988 (?)

* * *

Космонавтов очень жалко,

они лёгкие, как пчёлки.

То сломается держалка,

то взрывается заслонка:

вылетают как попало

на четыре стороны

то ли девочки с Урала,

то ли мальчики с Луны.

Очень странно… Непонятно,

отчего и почему.

Только падают орлята,

будто пчёлки, на Луну.

Март 1991

* * *

Мы отступали третий день.

Комбат сказал, что это хитрость.

Все верили, но вот – он смылся,

и мы остались не у дел.

Итак, сегодня будет бой.

Дождь зарядил, мы ждали красных

и пили спирт из медсанчасти.

Какую водку – бог с тобой.

Ты появилась как могла,

сначала днём, потом – не помню.

Ночь наполнялась алкоголем,

и смерть над армией плыла.

А дальше – очередь моя.

Мы опрокинуто лежали,

и чьи-то армии бежали

за горизонт небытия.

А дальше… Разве в этом дело!

На кухне кран гудел, я спал,

а кто-то трупы подметал,

и ты безжизненно сидела.

Пробило: полночь. Битва шла,

как полагается, на убыль.

Остатки синих сбились в угол,

и ты за водкою ушла.

* * *

Я штурмовал пещеры Кроманьона.

Я сеял хлеб. Я расстрелял Христа.

Я сжёг систему Южного Креста.

Я поднимал на Зимний батальоны.

Я строил планы, рушил города.

Я расщепил парашу электрона.

Я был утоплен суками Харона,

повешен многими, но это ерунда.

В шестнадцать лет я буду коронован

во имя счастья мира и труда.

Елена Семёнова. Завтра мы будем на небе

© Елена Семёнова, 2023

Смена поколений, смена географических декораций… Мы уже писали в нашей антологии о поэте Владимире Полетаеве, покончившем с собой в возрасте 18 лет в 1970 году. В этом же году явился на свет ещё один, и тоже очень талантливый, поэт, Дмитрий Долматов, которому было также суждено уйти в юном возрасте – в 21 год, по причине (скорее всего) несчастного случая: «погиб при невыясненных обстоятельствах» под Ленинградом.

Оба родились в благодатных культурных центрах России: Владимир – в Саратове, где тогда находился в ссылке его отец, а Дмитрий – в Перми. Владимир с семьёй переехал в Москву и полюбил её, был замечен Львом Озеровым и Олегом Чухонцевым – мэтрами «традиционной» школы. Талант Дмитрия, выросшего в творческой неформальной среде (квартира его родителей в 80-е стала салоном встреч пермских поэтов, художников, музыкантов) заметил поэт, основатель уральской поэтической школы Виталий Кальпиди. По некоторым сведениям, начинающий автор встречался с «метамета- фористами» Алексеем Парщиковым и Александром Ерёменко, однако – «штурмовал» не Москву, а полюбившуюся ему интеллектуальную столицу – Санкт-Петербург, где ему оказалась близка эстетика «митьков»[75]: он познакомился с Дмитрием Шагиным.

Не можем утверждать, но, вероятно, во многом из-за того, что у Долматова «на местах» был такой активный покровитель, как Кальпиди, за молодым поэтом закрепилось определение – «лидер второго поколения “новой волны” в Перми»[76]. Через год после смерти Долматова Кальпиди составил и издал его единственную книгу (1992), которая открыла серию уральских «неофициальных» поэтов «КПП» («Классики пермской поэзии»). Полетаев же, который «с нуля» доказывал свою поэтическую состоятельность в муравейнике Москвы, не получил подобного титула, вписывавшего его в контекст эпохи.

Поэты примерно равны по таланту, но сильно отличаются – как человеческими, так и поэтическими темпераментами. У Полетаева – ровное классическое дыхание и (несмотря на пылкость натуры) строгое, скрупулёзное отношение к будущей профессии переводчика, сосредоточенные индивидуальные занятия поэзией, переводом, их осмыслением.