Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Факты же биографии Дмитрия Долматова невольно заставляют думать о том, что он – натура непостоянная, мятущаяся. Всё в его жизни было непредсказуемо, сумбурно. Возможно, он и не мог в эти юношеские годы сформироваться как цельный автор, потому что был заряжен как поэт «позднего» формирования и на раннем этапе ещё не успел настроиться, поймать свою волну.

Собственно, речь в воспоминаниях друзей в основном идёт о промежутке всего в пять лет, за которые Долматов успел ярко заявить о себе. В 1987-м поступил на филфак Пермского государственного университета, но проучился всего год. На первом курсе была первая поэтическая публикация в газете «Молодая гвардия». О дальнейшей официальной учёбе не упоминается. В период с 1988 по 1991 год состоялись встречи и знакомства со столичными мэтрами, Долматов стал одним из пермских участников движения «митьков». После отчисления из университета служил в армии в Калуге, и она, по свидетельствам друзей, изменила Дмитрия. В какую сторону изменила – сказать сложно. Друзья свидетельствуют, что письма оттуда были тревожны: сообщал об одной из разборок между «дедами» и «салабонами». Есть также не особо щедрые сведения о том, что, вернувшись в Пермь, он занимался разработкой художественных и издательских проектов (проект детского журнала «Магазин “Детский мир”»), публиковал арт-журналистские материалы в газете «Молодая гвардия».

Облик Дмитрия Долматова контурно вырисовывается из дружеских воспоминаний Олега Гельфанда, опубликованных в Живом Журнале[77]. Это как раз период первого курса. В студенческом театре-студии «Отражения», основанном Дмитрием Заболотских, ставили спектакль по пьесе Федерико Гарсиа Лорки «Когда пройдёт пять лет». Все студенты, занятые в пьесе, были не чужды стихотворчеству. «Самые яркие стихи писал совсем молоденький мальчик, семнадцатилетний первокурсник Дима Долматов. Стихи в основном были абсурдистские, немного напоминающие Хармса, но с особенным, присущим Диме соединением абсурдного и лирического»[78], – вспоминает автор. Далее Олег Гельфанд повествует о проекте создания журнала «Дебаркадер», редакторами которого стали он сам, Лена Филимоновых и Дмитрий Долматов.

Журнал, к сожалению, так и не вышел. Зато Олег приводит важные факты: в журнале Долматов был именно творческим редактором – оценивал стихи, причём называл он их не стихами, а «текстами», приходил с ними к Олегу поздно вечером и побуждал к деятельности. В итоге Долматов принёс для журнала самые интересные тексты пермских авангардистов, с которыми общался – Виталия Кальпиди, Владислава Дрожащих, Сергея Стаканова. «Интересно, что я, несмотря на то что на шесть лет старше Димы (для того возраста – целая вечность), стеснялся его. Он представлялся мне уже тогда поэтом истинным, из книжек, а сам себе я казался графоманом. Завораживал и его тихий голос, и стихи, и знакомство с маститыми поэтами!»[79] – вспоминает Гельфанд.

Для полноты картины и для смены регистра процитируем также слова Виталия Кальпиди из его предисловия к сборнику: «Дмитрий Долматов, мне кажется, был одним из самых многообещающих побегов молодой уральской поэзии. Об этом говорит хотя бы уже то, как непринуждённо и органично он в последних своих стихах преодолевал “эдипов комплекс” авангарда, по концентрическим кругам которого почти безнадёжно блуждают многие его сверстники»[80].

Вот именно что: в восьмидесятые юный Долматов был просто ошарашен авангардом. В отличие от Полетаева, который ориентировался на поэзию «классического» типа, у школьника Димы, прислушивающегося к чтениям и разговорам пермских поэтов «на кухне», горизонты (сразу!) оказались необъятными. Ведь в авангарде восьмидесятых опосредованно прорастали влияния и футуристов, и обэриутов, и ничевоков, и т. д. И в этом случае, понятное дело, в текстах шли в ход ирония, абсурд, а также бурлеск, буффонада, игровая, экспериментальная поэтика, что предполагало большее раскрепощение в творчестве. Но представляется, что он не то чтобы, по Кальпиди, «преодолевал “эдипов комплекс” авангарда», а, играя и шутя с ним, – дразнил этого дракона.

«Сари на море. Сари на море. / Сари на море – класс! / Раз Сари на море, то Сари – в восторе. / Ведь Сари здесь первый раз. / В цвету олеандры, запели солярии / В кустах африканских роз, / А Сари на море летит сквозь фистали – / Сари на море всерьёз. / Глупая Сари, милая Сари. / В море влюбилась она. / Уже включили ночные фонари – / Сари на море одна». Как тут не вспомнить распевность Игоря-Северянина, его «в шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом, / по аллее олуненной Вы проходите морево». И можно заметить: поэт обладает той же самой творческой свободой, что была у его знаменитого предшественника. Тут можно привести как пример стихотворение «– Мой милый, Баден-Баден – это рай…»: заметно, с каким удовольствием и лёгкостью поэт обитает в этом пространстве игры.

А стихотворение про Соню Коротышку – это же, по сути, постмодернистское переосмысление песни Александра Вертинского. У Долматова: «Умирала Соня Коротышка, / Нянечка, сварливая со сна, / принесла ей супа и картошки. / За окошком хмурилась весна. // А в палате пусто, тошно, душно. / И, улыбку склеив на губах, / умирала Соня Коротышка, / танцовщица в местных кабаках». Сравним с «Piccolo bambino» Вертинского: «Вечерело. Пели вьюги. / Хоронили Магдалину, / Цирковую балерину. / Провожали две подруги, / Две подруги – акробатки. / Шёл и клоун. Плакал клоун, / Закрывал лицо перчаткой». У Вертинского – театр, акцентированная драма, Долматов же трансформирует тему, используя элементы шансона: минимализм художественных средств, просторечия – «с кем ты целовалася взасос». И эта обыденность (почерпнутая у лианозовцев ли?) лишь подчёркивает трагизм.

По корпусу сохранившихся стихов можно ощутить, что они неоднородны. Невооружённым глазом видно, что Долматов экспериментирует, пробует, отчаянно смешивает на палитре цвета: «Отражённая в витринах / лихорадка лихорадок / конвульсирующих звуков – / патрулей ветров…» То уходит в жанр условной баллады – но всё равно шутливый («На диких горах Алтая / Замок Алькерна стоит…»), то приближается к абсурду: «Деревья унеслись на юг, / теряя гроздьями трамваи. / Их кучи дворники сжигают, / боясь абонементных вьюг. <…> Тарелки стройными рядами / штурмуют заданный квадрат. / Ушёл в подполье детский сад. / Идёт Восьмая мировая. / Митьков разбитые стада / сдают без боя города». И, между прочим, к абсурду уже не напрямую обэриутскому, а опосредованному – перекликающемуся с текстами группы «Аквариум» Джорджа Гуницкого: «Нагие поезда, / Пустые города, / Пришедшие, увы, / В упадок навсегда».

В других стихах он пародирует классику и советский официоз: «Я книгу “Сталь и шлак” читал / и Пушкина “Метель”. / У дворника метлу украл. / Я металлист теперь! Металлолом наш класс таскал – / собрал я больше всех! <…> Я металлист, металломан. / Меня зовут Рувим! / Давайте крикнем всем козлам: / “Металл непобедим!”»