«Футуромания»: электронные грезы, желающие машины и музыка завтрашнего дня сегодня - Саймон Рейнольдс

о треке «Nlogax» со своего миньона Hi Scores (1996), Сэндисон и Эоин описывали производимый им эффект так: «словно твой мозг начинает сбоить прямо посреди мелодии». Они упоминали, что стремятся вызвать своего рода транс бодрствующего сна: «Это похоже на то, когда у тебя стекленеет взгляд, пока ты что-то слушаешь, но в то же время ты всё еще остаешься здесь».

С остекленевшим взором и рассеянными мыслями — примерно так я себя чувствовал, когда впервые по-настоящему увлекся и глубоко погрузился в Music Has the Right to Children. Поначалу этот альбом прошел мимо меня: как фанат джангла, я на метаболическом уровне был сонастроен с неистовым футуризмом брейкбит-сайнса. Но несколько месяцев спустя что-то заставило меня к нему вернуться — возможно, восторженные отзывы других людей или подспудное ощущение его растущего авторитета. И на этот раз Music Has the Right надолго завладел моей жизнью. Задумчивая зыбь молочных синтезаторов в «Roygbiv» казалась мгновенной вспышкой во времени, кинематографичным наплывом, уводящим в мое личное прошлое. Подобно быстро бегущим облакам, отбрасывающим тени на склон холма, закольцованная мелодия «Rue the Whirl» содрогалась от ощущения возвышенного — грозного, непостижимого величия мира.

Как и многие другие, я обнаружил, что Music Has the Right to Children обладает удивительной способностью пробуждать воспоминания. Отчасти это было побочным эффектом покачивающихся, расстроенных синтезаторов, навевающих воспоминания о музыке из телепередач моего детства в семидесятых. Но гораздо более глубоким, фундаментальным и таинственным образом Boards of Canada, казалось, проникали в самые потаенные уголки личной памяти. Сочетая интимность и инаковость, эта музыка возвращала вас к утраченным частям самого себя. В этом и заключался дар группы слушателю.

Пытаясь найти какую-то параллель или предшественника, я мог вспомнить разве что альбом Дэвида Бирна и Брайана Ино My Life in the Bush of Ghosts с его использованием речевых фрагментов в качестве уникальных, неповторяющихся элементов (в отличие от зацикленных вокальных сэмплов, которые обычно встречаются в танцевальной музыке и хип-хопе). Но если Bush of Ghosts с его арабскими певцами и евангельскими проповедниками опирался на экзотику географии и культурной дистанции, то в Music Has the Right речь шла об экзотике времени. Воспоминания, которые он вызывал у меня, на самом деле были довольно будничными: я представлял себе общественные пространства вроде парков и игровых площадок, школьные классы и лаборатории, задние дворы или дождливые дни, проведенные дома за просмотром детских передач. Они не несли в себе какого-то особого эмоционального заряда, но были исполнены нуминозной значимости — подобно тому, как образы из сновидений могут долго преследовать вас после пробуждения, так и не открывая никакого внятного смысла. Music Has the Right, по сути, был похож на сон, который можно включить по собственному желанию.

Насколько Boards of Canada отсылали назад, к Bush of Ghosts, настолько же они предвосхищали Ghost Box — британский лейбл, чье эктоплазматическое звучание и элегическая тональность определили жанр двадцать первого века, известный как хонтология. Возможно, «мемораделия» — альтернативный жанровый ярлык, ненадолго запущенный критиком Патриком Макнелли, — лучше подходит в качестве зонтичного термина для звуковых особенностей и культурных пристрастий, которые BoC разделяют с такими артистами Ghost Box, как The Focus Group, Belbury Poly и The Advisory Circle, а также с их родственными душами Moon Wiring Club и Mordant Music. Среди множества общих увлечений главной связующей нитью выделяется ностальгическая завороженность телевидением. Особенно в 1970-е годы в британских детских телепередачах наблюдалось странное засилье историй о привидениях, жутковатых сказок и апокалиптических сценариев (вроде сериала The Changes, где население восстает и уничтожает все технологии). В перерывах между этим жутким зрелищем детские взоры регулярно подвергались атаке со стороны Public Information Films (социальных роликов общественного просвещения) — жанра коротких британских телепрограмм, которые создавались якобы для просвещения и предостережения, но на деле часто казались написанными и снятыми детоненавистниками-садистами, чьей истинной целью было спровоцировать у детей ночные кошмары и энурез. Например, ролик «Dark and Lonely Water», озвученный загробным закадровым голосом актера Дональда Плезенса, предупреждал об опасностях прудов и других водоемов, а фильм «Apaches» во всех леденящих душу подробностях показывал, что может случиться с компанией детей, играющих во дворе фермы.

Тревожное содержание всех этих винтажных детских телепередач просочилось в мозг Сэндисона и Эоина в нежном и уязвимом возрасте. Но то, что запечатлелось в памяти Boards of Canada и пришедших после них хонтологов еще более исподволь, — это музыка. Для многих британских детей звуковые эффекты и фоновые мотивы, созданные для этих программ такими коллективами, как BBC Radiophonic Workshop, стали первым знакомством с абстрактными электронными звуками. В 1998 году Сэндисон утверждал, что эти заставки и саундтреки оказали на них «более сильное влияние, чем современная музыка или любая другая музыка, которую мы тогда слушали. Нравится нам это или нет, но именно эти мелодии постоянно крутятся у нас в голове».

Еще одна тема хонтологии, которую предвосхитили Boards of Canada, — это концепция утраченного будущего. И снова это чаще всего связывают с семидесятыми годами и тревожной двойственностью того десятилетия по отношению к стремительному технологическому прогрессу: с одной стороны, в обществе все еще теплился послевоенный оптимизм, но его все сильнее отравляла параноидальная тревога по поводу экологической катастрофы и возникновения государства тотальной слежки. «Если оглянуться на телевидение и кинематограф того десятилетия, многое из увиденного покажется довольно мрачным», — говорит Сэндисон. К началу девяностых, когда Boards of Canada только обретали свое лицо, «все тогдашние звуки и образы казались своего рода полузабытым кошмаром. Для нас это был мощный источник вдохновения. Мы не понимали, почему никому другому не пришло в голову сделать это; это казалось совершенно очевидным и естественным материалом для работы».

Еще одно увлечение братьев в духе семидесятых — это то, что они называют «странной наукой», той областью, где грань между разумом и суевериями размывается: пласты маргинальных знаний и «независимых исследований», такие как парапсихология, бестселлеры Эриха фон Дэникена о «древних астронавтах», нью-эйдж с его верой и практиками целительных вибраций и энергетических потоков, а также многие другие формы квазинаучной магии и мистицизма. «Я действительно верю, что в музыке заложена сила, близкая к сверхъестественной», — утверждал однажды Эоин. — «Думаю, с помощью музыки можно по-настоящему манипулировать людьми, и это определенно то, к чему мы стремимся».

Подобное манипулирование слушателем отчасти выходит за рамки самого звука — оно касается и контекстуального обрамления музыки. Творчество Boards of Canada замысловато расшито тайными отсылками и зашифрованными аллюзиями. Они целенаправленно взращивали собственную культовость. Чтобы оценить масштабы их успеха, достаточно зайти