Океаны зерна. Как пшеница изменила мир - Скотт Рейнольдс Нельсон

позволял такому удаленному от побережья городу, как Антверпен, расширить свои внутренние районы далеко за пределы Европы. Тридцатикратное увеличение внутренней территории делало строительство порта непреодолимым искушением для городских торговых палат. Благодаря глубоководному порту городские ремесленники, оптовики и фабриканты могли выводить свои товары на значительно больший рынок, а также снижать цены для небольших городов и фирм. Дешевые продукты питания способствовали индустриализации крошечной Бельгии и приблизили голландских торговцев к центру атлантического рынка[337]. В европейских городах цены на зерно упали примерно на 40 % за период с 1870 по 1900 гг., что стало самым значительным долгосрочным снижением цен на продукты питания в истории[338].

Для портов, принимавших зерно, относительная дешевизна так называемой последней мили[339] еще больше преумножала выгоду от дешевого продовольствия. В Средние века термин «последняя миля» означал конец пути или смерть. Начиная с 1970-х гг. военные поставщики и инженеры Bell Laboratories дали ему новое определение. В своем стремлении минимизировать затраты на доставку они определили последнюю милю как самую долгую и дорогостоящую часть любой доставки. Независимо от того, доставляется ли электричество, вода или хлеб, на последнюю милю уходит до 80 % от общей стоимости доставки продукта потребителю. Она включает аренду витрины, ручную доставку, физическое подключение и выставление счетов, причем все это имеет свои особенности и специфику. Требуются люди, переговоры и оплата счетов. Именно стоимость последней мили стала причиной, по которой сельские районы США последними получили телефонную связь в XIX в., электричество в XX в. и широкополосный интернет в XXI в.[340]

Если включить помол и выпечку в последнюю милю доставки зерна, то получится, что буханка хлеба в ваших руках стоит в сто раз дороже зерна, которое пошло на ее изготовление. Поскольку последняя миля составляла столь существенную часть цены, удешевление конечного этапа цепочки поставок имело огромное значение: чем дешевле было зерно, тем меньше стоил хлеб, особенно в глубоководных портах. Так четырехфунтовая буханка хлеба в Лондоне в 1850-х гг. стоила в среднем 8,5 пенса, а к 1905 г. — чуть более 5 пенсов[341]. В новых городах потребления-накопления, таких как Лондон, Ливерпуль, Антверпен и Роттердам, потребители, находившиеся на последней миле, получали самые низкие цены. Для наемных рабочих, которые веками тратили половину своей зарплаты на питание, дешевая еда в портовых городах стала мощным магнитом после 1868 г. Ирландские и шотландские семьи переехали в Ливерпуль и Лондон; Антверпен привлекал докеров из сельских районов Бельгии, Нидерландов, Франции и Германии. Подобно тому, как американские железные дороги с 1830-х по 1850-е гг. способствовали резкому увеличению размеров американских портовых городов (Нью-Йорка, Филадельфии и Балтимора) по сравнению со средними американскими городами, так и эти европейские порты, благоприятствовавшие свободной торговле и построенные с помощью контролируемых взрывов, стали расти стремительнее, чем другие европейские города. В 1846 г. население Антверпена составляло чуть более 88 000 человек, а к 1900 г. — уже 273 000[342]. Американские зерновые суда открыли Антверпену доступ к мировому рынку.

Эти новые города переваривали зерно по мере совершенствования прямых связей при поставке зерна. Мукомольные заводы, построенные в Лёвене, неподалеку от пристаней Антверпена могли производить муку дешевле, чем ветряные и водяные мельницы вдоль Рейна[343]. Европейские города быстро внедряли инновации, чтобы справиться с потоком дешевого зерна, отчасти потому, что пекари физически не успевали его обрабатывать. В 1873 г. чтобы ускорить доставку хлеба на этапе последней мили, инженер из Штутгарта, расположенного на одном из притоков Рейна, запатентовал тестомесильную машину. Это упростило самый трудоемкий процесс в хлебопечении (вмешивание дрожжевых культур в увлажненную муку, чтобы дрожжи могли ее переварить) и позволило городским пекарям и их подмастерьям производить больше хлеба за день[344].

Еще одной статьей расходов последней мили была печь, позволявшая выпекать хлеб большими партиями. Механическая печь с паровыми трубами, узким нагревательным элементом и вращающимся поддоном позволяла небольшой группе рабочих выпекать около ста буханок в час. Эта так называемая печь Борбека, впервые приобретенная в 1883 г. Социалистической партией Бельгии, была центральным элементом потребительского кооператива под названием Vooruit (голл. «вперед»). Она также сокращала расходы на этапе доставки товара до обеденного стола: кооператив мог обеспечивать дешевой едой рабочих, кормить бастующих и даже использовать излишки для финансирования социалистических газет. Осознав силу совместного преломления хлеба, бельгийское движение за кооперативный хлеб помогло объединить цеховые профсоюзы, которые прежде относились друг к другу с недоверием[345].

В период с 1864 по 1884 г. благодаря дешевой американской пшенице объем торговли в Антверпене вырос в шесть раз[346]. В итоге из малозначительного городка в 1860 г. Антверпен к 1880 г. превратился в самый оживленный порт континентальной Европы[347].

Зерно со всего мира превратило Антверпен в город-глотку, который мог принять, а затем реэкспортировать пшеницу в большую часть европейских стран. Антверпенские мельники строили мукомольные заводы рядом с портами, чтобы покупать дешевую иностранную пшеницу, а побочный продукт переработки в белую муку зерна, называемый отрубями или высевкой, шел на корм свиньям и коровам. Земледельцы в Антверпене, а также на берегах Рейна и его притоков променяли свои плуги на свинарники, поля — на пастбища, а растения — на животных, став скотоводами. Бельгийские свиньи и коровы стали мобильными переработчиками недорогих американских кормов. Всего за десять лет Бельгия завоевала в Европе репутацию производителя дешевых товаров с длительным сроком хранения, чье частично американское происхождение было скрыто в плоти бельгийских травоядных. Рабочие из Европы начали потреблять продукты, которые прежде могли позволить себе только богачи, включая масло, бекон, сыр и шоколад. Сельские жители в пригородах Лондона, Ливерпуля, Роттердама и Гамбурга делали то же самое. Совершенно того не осознавая, миллионы европейских рабочих поглощали животную плоть, образовавшуюся из биологически переработанного американского зерна.

Эти города-глотки, по мнению Парвуса, реорганизовали европейскую классовую систему. В портовом городе, специализирующемся на торговле зерном, сформировался значительный класс торговцев и обслуживающего персонала; за его пределами, в соседних фабричных городах вдоль Рейна, разросся подпитываемый зерном рабочий класс. Экономисты называют это индустриализацией, как будто фабрики каким-то образом воспроизводили сами себя, однако люди, имевшие отношение к торговле зерном, понимали, что механизация является результатом прилива дешевых калорий, циркулирующих по коридорам и торговым путям, доставляющим дешевые продукты питания в океанский порт Антверпена. По каналам и железным дорогам зерно и продукты животноводства доставлялись в такие густонаселенные регионы, как Эльзас-Лотарингия, Вестфалия и Рейнская область. Промышленность возникала там, где сырья было много, продовольствие стоило дешево, а промышленные товары можно было отправить туда, откуда привезли пищу, на тех же поездах и кораблях. Больше всего немецких и французских землевладельцев беспокоило