Библиотека Сталина. Вождь и его книги - Джеффри Робертс

цитат, отзывов и комментариев к прочитанному. Сталин же писал свои замечания практически исключительно в самих текстах. Чтобы облегчить поиск наиболее важных или полезных материалов, он иногда вкладывал между соответствующими страницами тонкие полоски бумаги. Некоторые из этих теперь уже пожелтевших и рассыпающихся закладок до сих пор можно найти в российской архивной коллекции книг из библиотеки Сталина[394].

Как отмечает Джексон, следующим шагом после невербальных отметок является односторонний разговор с текстом в форме отдельных слов или фраз. И Сталин, когда что-то его задевало, становился в этом отношении крайне экспрессивным.

Сталин, скорее всего, был знаком с творчеством Чарльза Диккенса. Диккенса проходили в русских школах, а по его текстам обучались английскому языку. Не все его работы большевики одобряли (например, антиреволюционная «Повесть о двух городах»), однако им пришелся по душе его мрачный стиль изображения индустриального капитализма XIX века. Помимо того, тем из большевиков, кто разделял пуританские взгляды Сталина, нравилось полное отсутствие у Диккенса какого-либо описания физической сексуальности[395]. Насколько нам известно, Сталин никогда не писал знаменитое восклицание Скруджа bah humbug[396] на полях своих книг, но у него было предостаточно русскоязычных эквивалентов. Сталин выражал свое пренебрежение с помощью таких языковых оборотов, как: «ха-ха», «вздор», «чепуха», «дурак», «сволочь», «подлец» и «ишь ты!».

Но бывал он и восторжен, оставляя на полях пометки вроде: «да-да», «хорошо!», «метко», «в этом вся суть», и задумчив, выражая это кратким «м-да», трудно переводимым оборотом, выражающим сочетание раздумий и недоумения от прочитанного. Наиболее же часто используемой пометкой у Сталина, как и у Ленина, была латинская аббревиатура NB и ее русский аналог Вн[397].

Сталинские пометки могут сильно различаться – в зависимости от настроения вождя или же тех целей, с которыми он их писал. Как правило, они были информативны, высокоструктурированы и последовательны. Для отметок в книгах он обыкновенно пользовался разноцветными карандашами – синим, зеленым, красным. Иногда, судя по всему, без какой-то конкретной причины он делал в одной и той же книге отметки разными цветами. Иногда он пользовался аббревиатурами, но, как правило, писал слова целиком, пусть и не всегда разборчиво. Стиль пометок Сталина не сильно изменялся с годами, за исключением того, что ближе к старости он стал менее многословным.

Несмотря на то что обычно Сталин читал книги, чтобы узнать что-то новое, он также часто перечитывал свои собственные труды. Один из таких примеров – предвыборная речь, с которой он выступил в Большом театре в феврале 1946 года. Сталин произнес эту речь вскоре после триумфальной победы СССР над нацистской Германией, но темой ее стало, в пику крылатому выражению, приписываемому Екатерине Великой, то, что победителей необходимо судить и критиковать.

В брошюре, содержащей текст его речи, Сталин выделил вступительные абзацы, где он утверждал, что война была не случайностью и не следствием действий конкретных людей, а неизбежным результатом глубинного кризиса капиталистической системы. Он также отметил абзацы, в которых говорил, что война явно показала превосходство советской социальной системы и жизнеспособность ее многонационального характера. Далее он подчеркнул роль и решающее значение коммунистической партии в обеспечении победы и в деле индустриализации страны в предвоенные годы. Последним абзацем, который он отметил, был заключительный фрагмент речи, где указывалось, что коммунисты участвовали в выборах в Верховный Совет в составе блока с беспартийными[398].

Сталин писал свои речи сам и зачастую редактировал речи своих соратников. Но у него была привычка использовать куски своих старых выступлений при создании новых: так, его доклады на XVII и XVIII съездах партии выглядят крайне похожими, потому что речь 1939 года создавалась на основе речи, произнесенной в 1934-м[399]. Возможно, и свою речь 1946 года Сталин перечитывал, рассчитывая использовать часть ее в своем докладе на грядущем съезде, подготовка к которому шла в 1947–1948 годах.

Вероятно, этим же объясняется и то, что он читал и делал пометки в брошюре с речью Андрея Жданова от 1947 года «О международном положении». Выступление Жданова с этой речью перед Коминформом стало де-факто объявлением Советским Союзом начала холодной войны. Поствоенный мир, заявлял Жданов представителям европейских компартий, разбился на два полюса – на лагерь империализма, реакции и войны и на лагерь социализма, демократии и мира. Сталин был прекрасно знаком с этой речью, так как Жданов активно консультировался с ним по ее содержанию. И тем не менее он сделал немало пометок в брошюре. Одной из тем были прошлые и нынешние попытки империалистов разрушить или ослабить СССР. Другой стали те влияние и мощь, которые обрели США в результате войны. Особенно активно Сталин выделял параграф, в котором речь шла об отказе США от рузвельтовской политики кооперации и вступлении Америки на путь военного авантюризма[400].

В итоге XIX съезд партии был проведен лишь в октябре 1952 года, и Сталин решил не выступать на нем с докладом. Вместо этого он тщательно отредактировал речь своего помощника Георгия Маленкова[401].

Исследуя сталинские пометки, мы всегда стоим перед искушением искать в них скрытое второе дно и неочевидные отсылки как политического, так и психологического характера. Однако же порой Сталин читал просто ради удовольствия или из интереса, и его пометки выражали лишь степень его удовлетворенности прочитанным.

Библиотекарь-архивист Юрий Шарапов был одним из последних людей, кому довелось прикоснуться к сталинской библиотеке, пока она еще была в сохранности. Именно его мемуары 1988 года открыли миру само существование библиотеки и сталинскую привычку делать пометки в книгах. По его точному замечанию, «заметки на полях книг, журналов, да и любых текстов… формируют довольно опасный жанр. Они полностью выдают автора – его эмоциональный склад, интеллект, наклонности и привычки»[402]. Будучи крупнейшим экспертом по пометкам Ленина, Шарапов, безусловно, знал, о чем говорил.

Опасным жанром стала и исследовательская работа тех ученых, что бросились выдирать из массива только что открытых пометок Сталина те, которые подтверждали бы их теории о психологии и мотивах вождя. Один из примеров – графические пометки на нескольких страницах русского издания «Диалогов под розой» Анатоля Франса, серии гуманистических диалогов о существовании и значении Бога. Однако выяснилось, что эти пометки были сделаны не Сталиным, а его дочерью Светланой[403]. Стиль аннотаций Светланы был схож с отцовским, будучи при этом более витиеватым, насмешливым и трудным для интерпретации. Изучая эти пометки как приписываемые Сталину, озадаченный Евгений Громов заключил, что «трудно понять, что именно хотел выразить Сталин»[404].

Приведем другой пример опасностей, подстерегающих исследователей пометок Сталина. На задней обложке