Арабо-израильский конфликт в ракурсе советской политики: достижения и потери (1950-е-1967 гг.) - Татьяна Всеволодовна Носенко

марксистско-ленинскую концепцию о руководящей роли компартий в революционных преобразованиях с реалиями освобождавшихся стран. Там лидерами движений за национальную независимость становились, как правило, буржуазные националисты, представители армии, люди, далекие от коммунистической идеологии, а то и враждебные ей.

Уже с начала 1960-х гг., видимо, в соответствии с установками партийных идеологических инстанций, советская научная мысль включилась в разработку теории «социалистической ориентации» или «некапиталистического пути развития», которую представляли в качестве творческого развития коммунистических концепций мирового революционного процесса и классовой борьбы. Ее главное содержание состояло в том, что освободившиеся от колониальной зависимости страны на первом этапе могут идти к социализму своим путем, не через «диктатуру пролетариата». В значительной степени на опыте египетских преобразований в советской науке развивались идеи, что борьба против империализма и феодализма заставляет слаборазвитые страны делать выбор в пользу социализма{395}.

Проводившиеся президентом Г. Насером реформы, направленные на модернизацию страны, расценивались в Москве как движение от антиколониальной к антикапиталистической революции. Принятые в Египте в июле 1961 г. законы о национализации советские эксперты сочли вторым национально-демократическим этапом египетской революции{396}. В советской концепции революционной демократии указывалось, что силы, закреплявшиеся у власти в этих странах, приходили к выбору социалистического пути через антиимпериалистический национализм{397}. Отсюда делался вывод, что «социализм — естественное логическое завершение всего процесса развития национально-освободительной, национально-демократическои революции»{398}.

Как писал Е.М. Примаков, «главным стимулом для создания теории “социалистической ориентации” стало стремление укрепить радикальные режимы на Ближнем Востоке, убрать их из-под прицела местных компартий»{399}. Он утверждал, что идеология таким образом становилась служанкой политики. Схожую точку зрения высказывал и К.Н. Брутенц, много лет проработавший на руководящей должности в Международном отделе ЦК КПСС. Он считал, что «в 60-е и в 70-е годы идеологические мотивы, окрашенные ностальгическими мировоззренческими эмоциями, не игнорировались. Но в каждом или почти в каждом конкретном случае решающими неизменно оказывались сверхдержавные политические и военно-стратегические интересы»{400}.

В целом отделение вопросов межгосударственных отношений от идеологического контекста, видимо, становилось одной из важных задач выработки внешнеполитического курса в «постхрущевский» период. Недаром А.А. Громыко писал в записке в Политбюро 13 января 1967 г.: «Для придания еще большей гибкости и эффективности нашей политике в отношениях с США следовало бы официальные внешнеполитические выступления и акции Советского правительства более четко ставить преимущественно в плоскость межгосударственных отношений, а социологические и идеологические аспекты борьбы двух систем, а также критику политики США и других западных империалистических государств с идеологической точки зрения, если и поскольку это не затрагивает сферы отношений между государствами, вести преимущественно по линии партии, общественных организаций и печати»{401}. Такая постановка вопроса, как писал посол А. Добрынин, послужила основой внешнеполитического курса СССР в отношении США. Фактически в этом раскрывалась суть политики детанта.

Однако в отношении стран, встававших на путь самостоятельного развития в постколониальный период, действовали иные соображения. Необходимо было убедить собственных твердокаменных партийцев, да и советскую общественность, а также зарубежных коммунистических ортодоксов, что сотрудничество с мелкобуржуазными националистическими режимами не является отходом от единственно верного марксистско-ленинского учения, что в конечном итоге они выбирают предлагаемую научным коммунизмом модель развития.

А.А. Громыко видел в Насере именно такого лидера, который, как он считал, постепенно и неуклонно подходил к пониманию марксизма-ленинизма{402}. Советские арабисты настойчиво доказывали, что Насер ведет Египет по пути социалистического развития, что его собственные взгляды эволюционируют в сторону научного понимания социализма{403}. Правда, любые поползновения внедрять в головы египетских курсантов, обучавшихся в советских военных академиях, основы научного коммунизма, помимо знаний о военных науках, завершались протестами высшего египетского командования в адрес маршала А.А. Гречко, министра обороны СССР{404}.

Как представляется, фигура египетского президента в большой степени продолжала определять характер отношений Советского Союза с его страной. А.А. Громыко, вспоминая о своих встречах с Насером, говорил: «Поступательный ход развития советско-египетских отношений стал во многом следствием глубокого знания Насером интересов страны и понимания им миролюбивого курса советской политики»{405}. Харизма Насера действовала безотказно и на советского министра иностранных дел, и на рядовых сотрудников советского дипломатического и военного представительств, и на работавших в Каире журналистов. В.А. Кирпиченко, карьерный советский разведчик, проведший не один год в Каире в период правления Насера, называл его одним из последних романтиков в политике. Советским людям особенно импонировала непритязательность и скромность Насера в личной жизни, бескорыстное служение своей стране{406}. Если западные дипломаты и оппоненты Насера внутри страны характеризовали его как озлобленного против всего мира диктатора, опиравшегося в своем правлении на масштабный репрессивный аппарат{407}, то в советском восприятии он был борцом за справедливость, осознававшим, что Египту не дождаться помощи от империалистов ни в развитии экономики, ни в укреплении оборонного потенциала, ни в освобождении захваченных арабских земель.

3.2. Советско-сирийские отношения

В отношениях СССР с Сирией, которая после выхода из ОАР в сентябре 1961 г. переживала нестабильные времена, перелом наступил, видимо, в 1963 г. Национальный конгресс партии БААС в октябре 1963 г. принял новую программу, свидетельствующую о важных идеологических новшествах. В ней содержались элементы марксистско-ленинской доктрины и терминологии и выдвигалась довольно радикальная концепция социализма. Самыми важными ее пунктами были установка на национализацию основных отраслей экономики, признание необходимости участия трудящихся масс в руководстве экономическим и политическим развитием страны, укрепление руководящей роли партии трудового народа как революционного авангарда, гарантирующего свободу трудовым классам и обеспечивающего быстрое развитие страны. К середине 1965 г. в собственность государства перешло три четверти сирийской экономики{408}. Для Кремля масштабная национализация и избавление от иностранной собственности стали важными знаками перехода страны на путь некапиталистического развития. Газета «Правда» писала: «Меры, предпринятые Сирией, направлены против антинациональной политики сирийского крупного капитала. Они также направлены против иностранного капитала, рассматривающего Сирию как выгодный объект для эксплуатации»{409}. Благосклонное отношение части баасистского руководства к сотрудничеству с коммунистами, как вспоминал Примаков, также позволяло рассчитывать на существование в партии «прогрессивных сил»{410}.

Этапной вехой в отношении Москвы к Сирии стал происшедший в стране в феврале 1966 г. переворот, в результате которого к власти пришли представители левого крыла партии БААС. В СССР новый режим был воспринят как окончательный выбор сирийским народом пути социализма, тем более что новые руководители не упускали возможности заявить советским покровителям о своей приверженности идеям марксизма{411}. В совместном коммюнике по итогам визита сирийской делегации в Москву в апреле 1966 г.