Любовь от гроба - Ксения Алексеенко

Плотная рубаха, серая от долгой носки, все равно была слишком легкой одеждой для промозглого осеннего вечера. Уже почти зима, так и до воспаления легких недалеко. Джавин с трудом подавила желание укутать его в какой-нибудь шарф.

Мальчишка ей очень импонировал, что-то в нем было такое, почти неуловимое, но скорее хорошее, чем плохое.

На его ношеных штанах было столько разноцветных заплат, что Джавин заподозрила, что мальчишка с Синосу грабили одни и те же пугала.

И движения у него были… правильные. Бродяжьи. Он и на стуле для посетителей сидел, сгорбив плечи, уронив подбородок вперед, картинно бросив руки ладонями вверх на колени: ничего не трогаю, пустые карманы, пришел сам.

В общем, в его историю Джавин почти верила: шел-шел за заработками, повезло — в больнице оказалось место санитара. Там его и отмыли, вон, мылом на травах несет чуть ли не сильнее, чем от Синосу в первый день знакомства.

И табаком. Сейчас он ничего не жевал, но едва заметные движения нижней губой выдавали привычку.

В больнице же его и причесали…

Нестриженые русые волосы закрывали уши, мягкими прядями щекотали шею и все время лезли мальчишке в глаза.

И вот это-то и не сходилось. Настоящие уличные побродяжки стриглись коротко. Чтобы не донимали вши. Мало кто тратился на специальный артефакт защиты. Разве что спереть…

Когда успел обрасти?

Джавин отмахнулся от этой мысли. Не ее дело. Парень… Как там его…

Она поудобнее подвинула бланк, повертела в пальцах перьевую ручку.

— Имя?

— Царап. Но я же не сам пришел! У нас там в больнице…

И тут парень осекся, едва заметно дрогнул головой — будто в последний момент не обернулся на оклик.

Джавин на всякий случай посмотрела ему за спину. Нет, только Мерол с Хилдином снаряжаются у шкафчиков, слишком далеко, чтобы что-то слышать. И уж тем более они стали бы мальчишку звать.

— Мне нужно заполнить бланк заявления перед тем, как пойти в больницу, — от голоса Джавин парень снова вздрогнул, глубоко вздохнул, и с таким вниманием уставился ей на кончик носа, что у Джавин невольно дернулась щека, — так что опиши ситуацию, будь добр.

— Неизвестный, светлые волосы…

— Зеленые глаза, — встряла Макари, — огромные! Зеленущие! Но немножко в синенькое.

— Ты не отвлекайся, — проворчал Патрик, — вот здесь крестик поставь, где галочка.

Макари кивнула и посадила вместо росписи размашистую кляксу. Патрик кхекнул, потрепал девушку по рыжим кудряшкам. Левая рука у него нырнула под стол, куда-то в запасы всякой липкой еды, которую он вечно раздаривал детишкам.

Джавин считалась экспертом по детям, потому что женщина, а Патрик — потому что ему просто нравились дети. Все ему были немножко как родные — как будто не хватало троих родных. Еще до стражи, на улицах, он всегда был тем старшим, который прикроет младшего от слишком зарвавшегося вожака.

К нему тянулись даже те дети, у которых детства-то и не было никогда, инстинктивно чуя в нем своего.

Хотя Макари, пожалуй, уже и не ребенок. Джавин скользнула взглядом по вполне уже оформленной груди, которую не скрывал даже свободный крой ее слишком большой рубашки и накинутая сверху плотницкая куртка с уймой нагрудных карманов. Но она ходила сюда отмечаться вот уже пять лет, и Патрик не собирался менять своих привычек.

Он протянул Макари леденец на палочке. Макари засияла и вцепилась в обертку.

Царап протянул к ней руку.

Он, конечно, на нее не смотрел, но то, как он на нее не смотрел, тоже было довольно интересным зрелищем. Джавин мысленно хмыкнула. Вот уж кто вряд ли когда-нибудь видел Макари ребенком.

— Тебе нельзя.

— Почему это Макари нельзя? — надулась Макари.

— Потому что Макари только что вырвали гнилой зуб и у нее еще не отошла половина лица, — терпеливо пояснил Царап, чем как-то сразу вызвал у Джавин громадное уважение.

А еще больше она его зауважала, когда Макари, поколебавшись, леденец все-таки отдала.

— Ты обещал мороженое, — капризно протянула она. И залей Джавин лава, если она не услышала в ее голосе кокетство.

Она потрясенно переглянулась с Патриком. Как быстро растут чужие дети!

В смысле... Это же Макари!

— Закончим и куплю, — кивнул Царап, — Обещал же… пациент прибыл утром. Травма головы. Тупой предмет.

— Ржавчина в волосах, — добавила Макари. — волосы длинные. Лицо тонкое. Человек. Но… — она почесала острый рожек, — странный. Магический очень. Аж светился. Только все в рану текло.

Она подхватила стул и придвинулась к Царапу поближе, беззастенчиво уткнувшись щекой ему в плечо, чтобы лучше видеть, что Джавин пишет.

Загадкой всего города до сих пор было, умеет ли Макари читать, или просто обладает великолепной памятью и помнит все вывески и чертежи. Никто и никогда не мог загнать ее в школу. А уж тем более заставить проходить какие-то тесты.

— Тупой железный предмет, — записала Джавин, бросила тоскливый взгляд в окно, сгребла бумаги и решительно поднялась со стула, — ладно, идите уже за мороженым. По факту дозаполню.

Царап рядом с Макари неловко цепенел. Продолжать допрос было бы своего рода пыткой.

Выносить этот накал расцветающей весны в одиночестве у Джавин было ровно никакого желания.

…она выпорхнула с крыльца и позволила Сину поймать ее в объятия и даже немножко покружить. Потом отступила, поправляя волосы.

От него пахло немножко кедром, немножко лавандой; когда она в прошлый раз была у него дома, она научилась немножко различать пузырьки. Она доставала по одному, нюхала, пыталась угадать. Он смеялся, когда выходило, крал поцелуй каждый раз, когда она ошибалась — следует ли говорить, что она все чаще путала перец с розовым маслом?

Воспоминание отозвалось теплом внизу живота, она поспешно клюнула Сина в щеку, шутливо сбросила его руки со своей талии.

— Я еще на работе.

— Патруль? Так я провожу.

— Подождал бы. Я бы переоделась и все такое. Мной сейчас можно пугать детей и маленьких сумчатых собак, — притворно нахмурилась Джавин.

— Тобой никого нельзя испугать, — хмыкнул Син, — только восхитить кого-нибудь. До смерти, — поспешно добавил он, притворно испугавшись ее сдвинутых бровей.

— Льстец.

— Так куда патрулируешь? Ты без кольчуги.

— Надо дойти до больницы, а потом свободна.

Они переплели пальцы.

Было что-то совершенно ребяческое, чтобы идти вот так по улице вместе, взявшись за руки. Улыбаться, болтать ни о чем. Что им, по четырнадцать лет — хихикать, как