Товарищ политрук - Евгений Колдаев

Он совсем раскраснелся. Остальные бойцы слушали, кивали. Я чуть помолчал, продолжил:

— Дальше Шишкин. Что скажешь?

Парень, что убил пленного немца, опустил глаза, засопел.

— Ладно, я скажу. Товарищ Шишкин да, один раз оступился. — Проговорил я спокойно. — Вы все знаете, убил пленного немца. Но. — Сразу пометил, что не все так плохо. — Товарищ Шишкин сразу же заявил, что проступок свой кровью готов искупить. Горе у него. И в горе этом товарища понять и поддержать надо. Это не значит, что приказ нарушать можно. Нет. Ни в коем разе. — Разъяснил я. — Но и с плеча рубить никак нельзя. Разобраться надо. И когда враг стоит рядом. Дать шанс человеку проявить себя. Он в бою сориентировался. Пока мы за фашистом бежали, он товарища Потапчика бинтовать начал. Увидел, что комиссар ранен, сразу оказал помощь. Хвалю.

Красноармеец сидел, смотрел в дощатый пол.

— Спа… Спасибо.

— Что у тебя? — Прогудел сидевший рядом с понурым Шишкиным крепыш. — Убили?

Парень носом шмыгнул. Сил ответить не нашлось. Потеря сестры глубоко запала в душу и сердце. Я смотрел на него и понимал, очень хорошо понимал. Первая потеря, страшное дело. А потом, потом, как это ни страшно признавать, привыкаешь. Душа, конечно, болит. Но, отходит все быстрее и быстрее. И в какой-то момент бояться начинаешь, а не умер ли ты там, внутри.

— Фашисты разбомбили детский праздник в Воронеже. — Проговорил я холодно. — Вы все это знаете. В газетах писали. Там погиб родной…

— Сестра моя. — Поднял глаза Шишкин. — Товарищи. Хочу чтобы запомнили вы. Ее Нина звали. Красивая, высокая. — Голос его дрожал. — Школу заканчивала. Глазищи, ух… Коса толстая. Смеяться… Смеяться она так любила. Я кавалеров гонять устал. — Он шмыгнул носом. — Запомните ее, товарищи. Пожалуйста. Сестру мою. Нину. — Вновь хлюпнул носом, руку к лицу приложил. Задрожал.

Я сделал шаг, положил ему руку на плечо.

— Борис. Мы запомним. И, ты не думай, мы все, каждый из нас отомстит фашистской гадине. Только. Только делать это надо с холодной головой и горячим сердцем. Так еще Дзержинский говорил. А он великий человек был. Надо делать так, чтобы их погибло больше, а мы. Мы жили и били их. Понял.

Железного Феликса я вкрутил, чтобы хоть как-то этот разговор с молодыми парнями насытить партийной идеей. Все же в ней я был не силен. Кое-что в голове всплывало из памяти молодого политрука. Методички, конспекты. Но этого было мало. Очень мало. Приходилось импровизировать. Применять свой, несколько иной опыт.

Все замолчали, переглядывались и я, выдержав паузу, продолжил:

— Так, а вас двоих я знаю хуже. — Уставился на крепыша. — Вижу ты парень крепкий. Расскажешь о себе?

— Владлен Петров. — Он пожал плечами. — Да что, товарищ политрук, говорить — то. За старшего в семье был. На завод пошел в бригадмилы записался.

Василий аккуратно помешивал варево в котелке, ложка случайно задела край, издала звон. В тишине избы он показался неестественно громким и Бережной, сидевший рядом, аж вздрогнул.

— Наверное еще спортом занимался?

— Да нет, товарищ политрук. — Владлен хмыкнул. — Ну как. Да как все. Хотел на бокс, но… Какой там, когда в семье еще трое. А отец в Сибири нефть ищет. Нефть — то нам сейчас ой как нужна.

— Нужна. — Подтвердил я. — Вот, человек сознательный, понимает потребности нашего Советского государства. Крепкий ты, товарищ Петров.

— Мамка говорила, что в деда. Я — то. Я — то ни разу не видел его. Но, вроде на селе самый крепкий парень был. Отдавать мамку за городского не хотел. Но отец…– Парень смешался, замолчал.

Это уже была какая-то семейная, личная история. Так глубоко копать смыла — то особо и не было и я перевел разговор.

— Так, ну а ты? — Последним был бывший улыбчивый, а сейчас насупленный и настороженный парень. — Кто таков? Что умеешь?

— Я… Да что я. — Потупился он, втянул носом воздух. — Иван Иванов я. Детдомовский. Но…

— Стреляет он хорошо. Снайпер. — Тихо проговорил Петров.

— Да ладно тебе, Влад. Какой там. Скажешь тоже.

— Вся рота наша знает. Может в батальоне даже лучший.

— Да…

Я вмешался, перебил его.

— Это хорошо, товарищ Иванов, что ты своим достоинством не кичишься. Гордыня, дело плохое. Но, если люди говорят, значит умение есть.

— Немного есть, товарищ политрук. — Он смущенно пожал плечами. — Тир очень любил. Еще до войны. Я же после детдома на завод сразу. Пристроили, помогли. Ну и там у нас кружок был. А я. Как-то оно мне. Нравится в общем. — Парень запинался, но с каждым словом начал все сильнее улыбаться, видно было, что винтовка, ее строение и ощущение от выстрела, попадания в цель, доставляют ему удовольствие. Но тут он внезапно, резко помрачнел. — Только. Только по мишеням, это одно, а по людям…

— Понимаю, Иван. Не просто. Вроде бы они тоже люди. Но, ты пойми. — Тут уж я пошел полностью в пропаганду, чтобы избавить бойца от страхов. — Они же творят такое, что не каждый человек представить даже может. Когда мы дом защищаем, когда от диких зверей кого-то спасаем, мы же стреляем? Стараемся сделать это так, чтобы свалить сразу. И зверь не мучается и опасность проходит. Так?

Он кивнул, вроде бы понял, а я продолжил

— Вон, все же вы знаете не понаслышке. Детский праздник разбомбили. Фашисты. И сколько еще всего. Такое творят у нас дома, что бить их надо. И гнать.

Парень помялся, ничего не ответил. Но чувствовалось, что заложил я в него зерно понимания. И теперь воевать ему полегче будет.

— Значит, товарищи, я остался. — Улыбнулся, посмотрел на них. — Вадим Иванович Морозов. Так меня звать. Политрук. Попал я к вам случайно. По ошибке. Должен быть в сто девятнадцатой бригаде, а вот, получилось у вас. — Говорил тихо, спокойно, монотонно. — Видите, как бывает. Несознательное население использует старые названия. Раньше городок назывался Кшеньский. Там на юге, где мосты. А теперь Советский. Неразбериха вышла. А тут немцы ударили. Вроде бы тыл, вторая линия. Теперь я с вами.

Повисла тишина, которую