Каникулы в Дребезиново - Ника Дмитриевна Ракитина

— Что-то вы совсем непутевое несете, Андрей Ильич, — нахмурилась Агафья. — Откуда медведь? Я не слышала!

— А я слышал. Кухня просто в другой стороне. А вы ступайте, Марина Викторовна!

— Пусть хоть чаю попьет.

— Чаю ей принесете вместе с обедом. Если я решу, что обед моя невеста заслужила.

— Феодал! — с обидой выдохнула Марина, вскочив из-за стола так, что тарелки зазвенели.

— А еще сатрап и деспот, — кивнул Андрей и добавил тихо и зло: — Извольте в свою комнату уйти.

Марина промаршировала мимо него, ровно прозвучали шаги по коридору, двери хлопнули. Лязгнула задвижка, и наступила тишина.

— Ну и феодал, ну и ладно, — пробурчал сыщик себе под нос, проворачивая со скрипом ключ в замке. Надо бы наказать Прохору все замки в дверях смазать, а то ж не поместье, полное безобразие. То с потолка ливмя льет, то замок скрежещет…

— Хорошо закрылись, Марина Викторовна? — спросил он, входя в свою спальню. — Надеюсь, и эту дверь не пропустили? — задвинул засов, о котором прежде и не вспоминал, понимая, что Марина по собственной воле к нему не вломится. — Не вздумайте открыть, а то не посмотрю на девичью добродетель, войду и выпорю.

Из соседней комнаты не донеслось ни звука: стул не скрипнул, кровать не прогнулась. Помощница молчала, как мышь под веником. Ну, хоть не плачет, ему только ее истерики не хватало. Сам вчера чуть не сорвался. Олегу бы всыпать. Картинки он, видите ли, малюет да барином представляется. Нет бы за домом присмотреть, недоделки до ума довести.

Олег, легок на помине, выполз из комнаты, когда Звягинцев возвращался в кухню — хоть чаю попить, чтобы остудить буйну голову. Разумеется, молочный братец попал под горячую руку. Стоял в одних подштанниках и несвежей распахнутой рубашке, — это когда столько женщин в доме и невеста хозяина еще! — привалившись к косяку, вцепившись красивыми длинными пальцами в крашеное дерево, обрюзгший, помятый, словно ему не под тридцать было, а весь сороковник. Босой, и брюшко свешивалось над гашником. Вторая рука почесывала волосатую грудь. Лицо тоже было опухшим и небритым, с темно-рыжей щетиной, контрастировавшей с длинными волосами цвета солнечных полуденных лучей. И глазами лупал, скотина такая.

Андрей схватил братца загрудки и тряхнул, как грушу. Хотя весом Олег сильно превосходил его самого, но пытался пятиться от озверевшего хозяина, оттого тому удалось протащить художника по коридору до самой прихожей. Злость вела, злость и заставила по-змеиному зашипеть в лицо:

— Ты, жертва страстей, ты мне сейчас все расскажешь! Обо всех твоих бабах! Не то я тебя в Расторгуево в околоток сдам! Как бабника и упыря, что семь девок в болоте порешил и чуть не утопил мою невесту! Твое счастье, что она вернулась…

— Чиво? Кто вернулась?

— Марина!

— Откудовыа-а⁈ — Олег смачно зевнул. — А она шо, пропадала? — и с трудом сфокусировал взгляд на сыщике. — Андрюш, ты чего? Я только утром пришел и спать сразу увалился. Какие бабы? Они ж все там, в лесу…

— Ах ты скотина блудливая, барин самозванный! Привык на всем готовеньком ни хрена не делать, только девок портить! Дрова колоть будешь, коров доить… Уж я тебя!..

— Андрюша!..

Олег попытался вырваться и отползти еще дальше, но куда там! Звягинцева несло.

— Нахрен из дому прогоню! — он еще раз хорошенько встряхнул молочного брата. — Где твои бабы?

— Т-там! — Олег пальцем показал вверх и в сторону лестницы в мезонин.

Обрюзгшее от недосыпа и неумеренности лицо отразило панику.

— Чего? — пришел черед опешить Андрею. — Ты их там прячешь? Что, на чердаке? Проще же прикопать в подвале…

Олег побелел.

— Ан-ндрюша… Может, водички? Я их не прячу, я их ваще в доме не держу. Картины там, — и стал грузно подниматься по лестнице, тихонько стеная: — Ну как ты мог обо мне такое подумать? Я их ваще не неволю! А что спелыми яблочками в руки падают, так даже не волшба — доля моя такая, я тонкая ранимая душа, художник…

— Заткнись, мазила! — прошипел, пиная его в спину, Андрей. — Шибче двигайся, а то чуть ползешь.

Мезонин оказался тесным и очень светлым. И ужасно захламленным. Старые перемазанные краской халаты, грязные палитры, мольберты, холсты всех размеров, развернутые лицевой стороной к стенам, мятые тюбики с краской, кисти, сунутые в растворитель или раскиданные как попало. Творческий беспорядок, от которого аккуратного Андрея буквально затрясло. И тяжелая вонь масляной краски и сурика.

Чуть ли не строевым шагом пройдя мезонин насквозь, он отворил окно на другой стороне. Потянуло сквозняком и садовой свежестью.

— Вот, — Андрей положил список пропавших на край деревянного сундука. — С кем из них ты имел дело? Давай о каждой и поподробнее. И о каждом, если присутствуют ревнивые мужья.

— Я? Да никогда! Ты меня плохо знаешь!

— Беда в том, Олежек, — очень тихо процедил Андрей, — что я знаю тебя очень хорошо. И страшно жалею, что матушка тогда проявила участие и уговорила отца дать тебе свою фамилию.

— Жестокосердное ты существо, Андрей, — Олег вздохнул, осуждающе покосился на Звягинцева, двумя пальцами взял список и глянул на него искоса, как на гадюку.

— Феодал, — подсказал Андрей сладко.

Услышать подобное от Марины было обидно, но не показывать же, да еще братцу.

— Феодал, — печально согласился Олег и тут же обаятельно улыбнулся.

Возможно, на барышень такая улыбка действовала неотразимо, но сыщик барышней не был. А вот безжалостным он сейчас точно был, а потому собирался вытрясти из братца все подробности его амурных похождений. Видит бог, не выйдет тот из мезонина, пока во всем не сознается, не выпустит его Андрей.

— Читай, говори. И врать не думай, — припечатал он. — Ты мою магию знаешь. Соврешь — почую.

— Собаки чуют, — фыркнул Олег, но тут же сбавил тон и попытался сбежать. — Мельчишь ты почерком, а я плохо вижу. Погоди, за очками в комнату спущусь.

Андрей зарычал и загородил двери.

— А малюешь ты тут, стало быть, без очков? Я должен в это поверить, что ты ослеп? — Олег