Каникулы в Дребезиново - Ника Дмитриевна Ракитина

— Права не имеешь! — взвизгнул художник, а Звягинцев в ответ оскалился, вынул из кармана удостоверение частного сыщика и помахал у того перед носом. — Я-то думал — родная ты душа, молочный, почти родной брат! — всхлипнул Олег.

— А я думал, что ты не бабник и не скотина ленивая! А ты барство тут развел оголтелое, и, если б не Прохор с Груней, тут бы давно развалилось все!

— Груня… — Олег поднял очи горе. — Огонь девка была, жаль состарилась…

— На себя посмотри! — рявкнул Андрей, обидевшись за подругу детства. — Квашня Ивановна, а не мужик! Пузо отрастил, как будто тебе за полтинник! Время мое не трать! Тут медведь с утра орал, так я тебя ему скормлю!

— Меня?.. — Олег все продолжал юлить, тянуть время.

Андрей, озлишись, толкнул его в грудь раскрытой ладонью, заставив плюхнуться на скамью, а сам решительно подступил к полотнам.

Чтобы точно уж не ошибиться, Звягинцев взял вырвал из пальцев братца список и вчитался в описания.

«Дарина Вешкина девятнадцати лет, не замужем, глаза черные, волосы колера сырой соломы… Аглая Марычева двадцати и трех лет, белявая, сероглазая, лицо востро, на правой щеке родинка в виде сердечка… Катерина Киселева чернявая, смуглая, волосы мелким бесом вьются, грудь большая, бедра широкие…»

Все, все эти девицы и женщины были на картинах Олега, которые Андрей споро отворачивал от стен, отставляя в сторону пейзажи и портреты тех, кого видел в деревне. Изображения пропавших женщин были разными: ростовые, поясные, где-то дамы сидели, где-то стояли, а где-то… хм… Вот разве что две девчонки, молоденькие совсем, вместе на одной картине изображенные: хохотушки такие, но глазками стреляют, да и вроде как невинные. Последние пропавшие — Ксения Шикина и Василиса Зуева. Но одно их всех объединяло несомненно — каждая была Олегу музой, слегка блудливой, полуодетой или вовсе без единого лоскутка, лишь шеи и руки в кораллах. Одна, Федора Угольникова, и вовсе в корсете, утянутом на тонкой талии. Кожа каждой, независимо от оттенка, воздушно светилась так, что окажись тут мужчина послабее Андрея, на слюну бы изошел. Откуда Олег взял корсет? Селяне такого не носили. Как сказал бы Прохор, «срамота». Хотя, стоп. Угольников — это же учитель, муж? Ишь, затейник! И Олежек тоже: резкий диссонанс кружевной тряпочки с интерьером простой деревенской горницы делали этот портрет особенно вызывающим.

— А это у тебя что, две музы разом? — не выдержал Андрей, указав на изображение двух девчонок: даже представлять страшно было, что за блуд братец творил сразу с обеими малолетками.

— Да ну! Дурехи мелкие, — отмахнулся Олег. — Сами сюда бегали, ко мне липли. Ну и нарисовал, больше, чтобы отстали. Вон же, сад наш, не видишь, что ли? Даже ходить с ними куда-то лень было, прямо на дорожке лавку поставил.

— То есть, у тебя с ними ничего не было? — сощурился сыщик.

— Да сдались они мне! — насупился художник.

В деревне, как успел узнать Звягинцев, опрашивая селян, и в самом деле не ходили сплетни о связи Ксении Шикиной и Василисы Зуевой с Олегом. Да и Груня что-то такое упоминала, что сами они сюда зачастили, якобы за козлятами. Олег не врал, что на них не зарился, это и без магии видно было — ни восторга в глазах, ни улыбочки масленой. Но все же нарисовал девок малолетних. И те пропали. Кому-то музы его поперек горла, что ли?

Следующий портрет вытянул Андрей из самой глубины, где лежали забытые у стеночки, запыленные поверху картины. На нем была Груня, но не теперешняя, а двадцатилетней расцветающей красы. Не в дурацком корсете с бантиками и рюшами, а в рубахе, выходящая из воды. Ткань облепила тело, показывая все его выпуклости и впадинки, толстая коса гордо обвивала голову, а капельки воды сверкали по коже. И глаза казались вовсе бездонными. Девушка на портрете за стебель несла розоватую по краю лепестков водяную лилию. Вокруг был конец весны с цветущей сиренью и соловьями. Нет, на полотне птиц не было, но угадывались они в кущах. И Аграфена казалась такой живой, что Андрей аж задохнулся от восторга.

«Может же, стервец», — подумал почти с отчаяньем.

Сам он из искусств больше почитал театр, нежели живопись, но на юридическом прошел специальный курс по искусствоведению и потому мог оценить по достоинству то, что видел. Не только в деньгах — а стоить могли картины великие тысячи, выстави их Олег на продажу.

Поздние вещи были более вызывающими и вульгарными, но свет и легкость кисти никуда не делись, пожалуй, даже стали более отточенными.

Олег обреченно сопел за спиной, не смея ни вмешаться, ни отойти. Дозревал, верно, к исповеди о том, что связало его со всеми пропавшими женщинами. А Звягинцев залез в самый дальний угол, где притулились еще два холста.

С первой, маленькой доски — именно доски, не полотна — сушила зубки Раддка, вполне себе одетая. Сыщик оглянулся на молочного брата. Тот развел руками.

— А что ж ты эту ню не нарисовал?

— Так недотрога. Сказала, до свадьбы ни-ни. Мол, позора не оберется. А ежели женюсь, так завсегда радая.

Андрей усмехнулся:

— Нашла, значит, коса на камень. А это кто?

Хотя он и так уже узнал, кто. И по вышивке, о которой слышал немало, и по золотой толстой косе, обернутой вокруг головы и прикрытой расписным платком. Нарисована Смиляна была в рост и вовсе одетая. Но если в Раддке бросалась в глаза угловатость подростка и откляченная в наивной попытке соблазнить губка, то эта женщина была полна любви и достоинства. На четверых бы хватило. За спиной красавицы, обнимавшей одной рукой корзину, полную алых сочных ягод, просматривались вроде как покосившиеся камни, в просвете между ними виднелся почерневший от времени рогатый идол. И тревожащий пламенный закат над болотом.

— Смиляна Коныч? — переспросил Андрей для порядка.

— Она, — с уважительным придыханием отозвался Олег.

— А где рисовал?

— Дак на капище. На болотах Велесово капище есть, фактура, я тебе скажу, свет, романтично, опять же. Я как Смиляну там увидел, так и запал. Говорю, ну дай я тебе нарисую.

— А она?

— Малюй, говорит, искусство Велесу угодно. Но чтоб раздеться или что такое — ни-ни, — бухтел Олег. — Верная, грит, жена и мужа