Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

быть свободная территория у реки. Там, где проходит бобёр, можно слышать звуки шипения, как у змеи. Но когда общаются в семье – короткими нежными звуками. А шумную музыку не любят. Уйдут от реки, где шум. А мы теперь строим домик за стеклом для семьи бобра.

– Потише! Самочка окотилась. На эту сторону не подходите. Самка в домике. «И-еи!» – крик у бобрихи, как у рожающей женщины, с болью. А на улице поддерживал её бобёр: «А-а-а!» Первый раз услышала – у самой слёзы навернулись.

– А браки у них как совершаются?

Поведенческие особенности бобров удивляли Ирину Тихоновну с юности. Геометрические фигурки распознавали. Реакция отличная, умственные способности хорошие.

– Моногамные они, преданные друг другу, как журавли. Вот видите: две клетки и перегородка. Ухаживают, поглаживают. Он её кормит, а она – его. Начинаем перегородку опускать, а они кусаются.

– Не хотят разлучаться?

– Тогда деревянная широкая лопата есть у нас. В разные стороны разгоняем их. Пару подобрать бывает трудно, а иногда сразу принюхиваются. «Я тебя на дух не переношу!» – это про бобров. По запаху определяются они. Природу не обойти. И мы считаемся с их выбором. Подбирали так, чтобы были чёрные. У бобров не как у нас, а наоборот: бурый, тёмно-бурый подавляет чёрный.

– В природе что они поедают?

– Зерно, свёклу, капусту, яблоки, сто двадцать видов трав. Ольху, берёзу, осину. Летом до сантиметра зубы вырастают. И самоподточка зубов идёт: верхние о нижние и о точильные дубы. Прекрасный у них слух. Бегут, ныряют. Лапки передние подвёртывают. Очень сильные. Лапки короткие. Ударом хвоста могут перевернуть железную лодку. Мелких собак бобр утопит сразу. Большие уплывали. А Леонид Сергеевич Лавров, учёный-бобровед, их ловушками отлавливал для изучения. До двадцати пяти лет живёт бобриха. А три месяца вынашивает, как кошки и собаки.

– А их ели?

– У русских не принято их есть. Мы не привыкли.

«Ирина Тихоновна знает каждого бобра в заповеднике», – думал Егорка.

– Удивительное животное бобёр. Я и зверовод, я и зверокухарка. Мне пришлось всеми быть. Я готовила им. Корма сама собирала. Всё делала для этого очень древнего животного.

Кошка мурлыкала у неё на коленях, потеснив бобрят.

– Римма! Сиди! Куда ты лезешь ещё выше, как бобрёнок? – Снимает кошку с плеча.

– Задние лапы как ласты. В полтора раза больше передних. И перепонки как у утки. А передние – как наши руки, – показывал на себе Егорка.

– Бобёр имеет свою территорию и свою семью. В природе защищают свою территорию – бобровую Венецию. – Ирина Тихоновна улыбается.

– Пищу едят из ладошек, как маленькие дети. Обирают лапочками… и в рот. Я видел, – радостно делится своим открытием Егорка. – Иногда одной рукой-лапкой кушают.

– Три бобрёнка жили у меня дома, были ручные, мне малюсенькими их принесли. Бобрят моих снимали в фильме «Лесная быль», после войны, в 49-м году. Режиссёр Сгуридзе был, кажется. Забрали их в Московский зоопарк.

– А почему кошка любит программиста?

– Кошка?

– Да! Кошка! – Егор помолчал и с хитрой улыбкой сам сказал: – В руках у него мышка бегает.

По запаху определяются они. Природу не обойти. И мы считаемся с их выбором. Подбирали так, чтобы были чёрные. У бобров не как у нас, а наоборот: бурый, тёмно-бурый подавляет чёрный.

Щенок

(рассказ)

Танечка болела, и ей подарили щенка на день рождения. Но щенок скулил, царапался и писал где угодно. И не хотел спать в своей постельке, а приползал к девочке. Пришлось щенка вернуть хозяевам. Те не возражали. Щенок должен подрасти, чтобы быть самостоятельным.

Прошло время, и щенка купили другие люди своему сыну.

Вовочка так полюбил щенка, что забывал гулять с ним и кормить его. Родители были недовольны, они думали, что Вова будет при деле, а оказалось, забот прибавилось им самим. И весной отец мальчика отвёз щенка отдыхать за город, удивляясь по дороге, почему Герасим не доплыл до деревни: там любой маленькую Муму с радостью бы пристроил к хозяйству. И вспомнил анекдот: «“Ну-ну”, – ответила собака Баскервилей, увидев Герасима».

Прошёл дождик, и лёгкий апрельский туман над рекой повис вуалевой дымкой. В воздухе будто всё растворилось: и небо, и трава, и налитые весенними соками почки. Липы ещё не распустились, а тополя чуть дрожат сиреневыми серёжками. Так же дрожал, попив воды, щенок, подставив солнцу мокрый нос и радуясь тёплым лучам. Он вчера потерялся и ночевал тут один.

– Мама! Мамочка! – позвала Танечка. – Когда мы будем гулять ножками? Гулять хочу, как тот мальчик!

– Будем, доча.

Вовочка управлял новым велосипедом ещё не очень уверенно, издали за ним наблюдал папа.

– Не виляй, Вовочка, как флюгер! – крикнул дедушка, сидя на скамейке.

Тягучий настой хвои в глубине детского парка вливался в лёгкие волнами ветра. Грачи, точно маленькие музыканты во фраках, важно расхаживали по золотистой хвое. Скворцы что-то пробовали исполнить мелодичное, репетируя, подражая всем певчим. Муравьи и сверчки прятались от них.

Танечка сидела в новой голубой инвалидной коляске, подаренной спонсором, и невысоко подкидывала красно-синий мяч.

– Когда я буду ходить? Когда мои ножки будут как твои?

– Ты знаешь когда, когда скажет врач. – Мать говорила с ней как со здоровой девочкой, боясь сюсюканьем сделать из дочери инвалида-нытика. Она не теряла веру в выздоровление. – Сегодня мы поиграем. Лови!

– Я хочу сегодня! Сейчас хочу ходить! Сама! – И девочка далеко кинула мяч.

Мяч, как огненная луна: красный – синий – красный, покатился к воде, точно к горизонту суши.

– Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч. – Мама пошла к воде.

Мяч, как огненная луна: красный – синий – красный, покатился к воде, точно к горизонту суши.

Тёплого песочного цвета у берега, она в середине играет стальным блеском. Кажется, туман раздвигает берега дальше; теряются, тают, как льдинки, серебристые вербы на другом берегу.

Мама Танечки, Валентина, любила смотреть на реку: как непостижимо меняются краски. «Любовь молчаливого муравья лучше любви трескучего сверчка», – вспомнила почему-то сказку, которую читала дочери.

Вдруг она дёрнулась и инстинктивно отшатнулась подальше от воды. Её кто-то цепко схватил за низ длинного пальто. В мистическом страхе она быстро повернулась. Да это же щенок! Мокрый, дрожащий! Нос, как у ёжика, вытянут вперёд. «На! На… на!» – невольно подставила она руку, приседая. Холодным носом ткнулся он в пальцы, лизнул, чмокнул.

– Маленький… – Погладила по сухой спинке. – Потерялся? Бедный Муму.

Щенок ставил лапы на её колени, цеплялся, забирался на руки, как соскучившийся ребёнок.

– Нельзя… ты сырой. И лапы у тебя грязные.

Валентина хотела