Тарья берёт своё - Анна Ледова

Нет, сообразила я тут же. Не я хотела. Он. Меня. Потому что…

Мила! Господи, что-то стряслось с Милой! Если Саша и способен на убийство, то только из-за семьи… Но не могла же она действительно… И эта чёртова бабка, кажется, ещё что-то говорила ночью про не-болезнь…

На крики тут же примчался Запольский, но я, оттолкнув его, в ужасе бросилась из карантинного крыла к лестнице, ведущей на третий этаж, к детским спальням. Заливаясь безумным смехом, впереди меня летел не видимый никому другому призрак Аграфены Ларионовны.

* * *

* Стать твёрдым (манс. — сорумн патыс) — умереть.

** Тёмный дом (манс. — турман кол) — пограничное состояние разума, сон, забытьё.

Глава 22

Я неслась по широким ступеням. Один пролёт, второй… запнулась о ковровую дорожку, собравшуюся гармошкой в коридоре, едва не потеряла равновесие…

Да что происходит, чёрт побери?.. Я вот так запросто забрала Сашину злобу, сорвала её с него, как какое-то покрывало? А она прилипла ко мне, будто была моей собственной… И прямо вспышкой — до помутнения рассудка, до безумия! Боже, я ведь действительно в какой-то момент хотела его убить… Размозжить голову, схватить камень и бить, бить его до одури, пока ненавистное лицо не превратится в кровавую кашу!

Но это точно не моё, я никогда не желала ему смерти, да и ненависти к нему не испытывала… Раздражение — да, часто было. Досада, даже жалость порой. Что же это за дар такой, если я из жертвы едва не стала убийцей, ослеплённая чужой яростью? Так значит, мало что-то забрать — мне же ещё и расплачиваться за это?..

Спальня Саши, Стася… Вот она, Милорады! Я дёрнула ручку и плечом навалилась на тугую дверь. Не поддалась. Барьер! Магия, разумеется… Только для своих. Понимая бессмысленность действия, я всё равно отчаянно дёргала ручку, будто очередная попытка могла дать новый результат…

— Ну, и чего ломишься? — прикрикнула Аграфена Ларионовна. — Мёдом тебе там намазано? Нечего там смотреть! Подумай лучше головёшкой, как бы самой в живых остаться, а за других нечего переживать. Ишь, нашла себе мышка подружку в логове змеюшки!

— Помолчите, — попросила я. — Лучше скажите, как дверь магией открыть?

— Ну и наглая же ты у меня девка! — восхитилась прабабка, снова злобно расхохотавшись. — А в ножки сначала поклониться не желаешь да попросить бабушку, как следует?

— Земля ведь тоже огонь гасит? — не слушая, лихорадочно соображала я. — Я читала, они равносильные, но подход знать надо…

— Читала она! — фыркнул призрак. — Грамотная, ты ж погляди… Эй, чего творишь? Я тебе подзорная труба, что ли⁈

Но я уже зажмурилась, перестраиваясь на зрение старухи — во второй раз это получилось быстро и естественно, и увидела магическое плетение на замке. Так вот как заклинания выглядят…

— Что, может, и словечко нужное знаешь, чтоб затворяющее заклятье снять? — съязвила бабка.

Словечек я не знала, а вот дотянуться до земли, мысленно зачерпнуть у неё силы и обрушить её, сырую, чистую, на тонкую огненную вязь смогла. Черпалось легко, и связь со стихией была куда крепче, чем раньше. Некогда мне в тонком механизме разбираться, когда можно ломом вскрыть. Плетение задрожало, не выдержало грубого напора, вспыхнуло и тут же погасло. Аграфена Ларионовна только хмыкнула.

«Мила-юртагим!» — всхлипнула Тарья и бросилась к детской кровати, таща меня за собой.

И мы обе резко замерли на месте, поражённые увиденным. Узнать Милораду я смогла лишь по тонким белым кудряшкам, сейчас слипшимся в путаную кудель. Лоб, щёки, тонкие ручки поверх одеяла покрывали знакомые до боли мокрые марлевые накладки с характерным щелочным запахом лечебного раствора. А на бугристых белых поверхностях неумолимо проступал жёлтый гной и сукровица.

У меня кольнуло под грудью, Тарья и вовсе застыла в ужасе. Ещё над Милой дрожало лёгкое марево в прохладном воздухе. Я вновь «переключилась» на магическое зрение старухи, и картинка скакнула, резко отдалившись и сменив ракурс — это Аграфена Ларионовна, недовольно сложив руки на груди, отлетела к окну. Так и есть: сверху Запольский ещё наложил огненную вуаль, выжигавшую промежутскую заразу, если человек был способен это вытерпеть.

Девочка спала. На удивление спокойно и дышала ровно, и даже чуть посапывала крохотным носом. Сначала мне показалось, что бледненькая обычно Мила раскраснелась от жара, но я пригляделась внимательнее к чистым участкам кожи, кое-что сразу меня насторожило.

Нет, не раскраснелась… Стала другой. Слегка смуглой, словно успела где-то подзагореть…

«А кожа-то у девчушки как хороша… Чисто фарфор».

Меня мороз продрал.

Нет. Не может быть.

Я медленно, через силу заставила себя повернуться и подойти к напольному зеркалу у шкафа.

— А я говорила: тебе пойдёт. Ну, не красавица разве? — хохотнула старуха, тоже отразившись позади. — Хоть и кривая на один глаз, а беленькая, ровно снегурка! Да такой невесте не всякий царевич ещё сгодится! Потом спасибо скажешь, когда женихами перебирать начнёшь!

На этот раз удушливый гнев совершенно точно был моим собственным.

— «Спасибо»?..

Всё ещё не веря в происходящее и с трудом оторвавшись от созерцания своей новой — белоснежной и полупрозрачной — тонкой кожи, я повернулась к глумящемуся призраку.

— Вы… вы что натворили⁈ Как вы могли? Прекратите всё это, немедленно верните, как было!

— Натворила?.. — Приблизилась и она, угрожающе нависнув сверху. — Ты, деточка, за словами-то последи! Не в курятнике, там над несушками командовать будешь. А мне перечить не смей! Да и поздновато ты спохватилась, дорогуша.

— Ещё не поздно… прошу вас… пожалуйста! Верните ей всё обратно! Вы же можете?

— Могу. — Старуха выпрямилась во весь свой немалый рост да ещё парила в полуметре от пола, так что я задрала голову. — Да только не хочу и не стану. Вот ещё — на чьи-то прихоти дар тратить.

Дар, точно… Она же и меня им наделила!

Отмахнувшись от призрака, будто могла его отогнать, я прямо сквозь неё снова бросилась к Миле и схватила её безвольную ладошку. Как там… Посмотреть иным, магическим зрением… Вот же мерзкая старуха! Теперь она и сама зажмурилась! Ничего… Я смогу, я почувствую… Вот так: кожа к коже. Нужно лишь сильно-сильно пожелать и — забрать…

— Моё!

Сверху взвыла в приступе пронзительного хохота прабабка Барятинская. Я посмотрела на сплетённые руки: ничего не изменилось.

— Ну и идиотка… Что, думаешь, так оно всё и работает? И что