Тарья берёт своё - Анна Ледова

Скатившись кубарем по крутым ступенькам, я оказалась в кухне, перепугав Настасью Фёдоровну своим появлением. Схватила со стола краюху чёрного хлеба и нож, выбежала на задний двор и припустила по чавкающей слякоти что было сил.

Часть третья

Жадная Барыня. Глава 23

Если очень долго жевать чёрный хлеб, он становится сладким. А жевала я нарочито медленно, чтобы поскорее настало чувство насыщения и утих соблазн сметелить весь ломоть разом.

Далеко убежать я не успела. Сколько я летела, как ужаленная? Тридцать минут? Час? Судя по блеснувшему впереди кресту на маковке, максимум двадцать минут, и то сгоряча сделала лишний крюк.

Этот православный приход я знала — что в деревеньке Есауловой, ближайшей к графскому поместью. У Ланских хоть и была своя молельня, но по большим праздникам пани Ирэна непременно навещала местного батюшку с щедрыми пожертвованиями, а сколько уж того добра действительно уходило на нужды деревенских — это уж пусть на совести попа останется.

Каменная графская громада была отстроена в излучине Туры, и единственная грунтовка, присыпанная щебнем, вела от поместья на Есаулову, а от неё к Мальково на старый Тобольский тракт, а уж тот вёл обратно в Тюмень.

Выскочив с заднего двора и припустив, куда глаза глядят, я сообразила, что изначально ошиблась с направлением, когда через несколько минут выбежала на хорошо знакомый мне берег реки, огибавшей мыс, а на другом берегу замаячили Большие и Малые Каскаринские юрты.

Хм, а ведь за ними и новый Тобольский тракт проходит. И ведь русло здесь неширокое, метров пятьдесят всего…

Нет, лихорадочно отмела я этот вариант на бегу.

Пусть река уже вскрылась, пусть даже я сумею перевернуть и вытащить из сарайки одну из хранящихся там лодок, пусть даже спущу её на воду, но… нет, не сумею. Не хватит сил. Да и течение в излучине сильное, меня обратно к своему же берегу прибьёт.

Тогда назад, к старому тракту? Но это снова бежать через поместье, а местность тут вся как на ладони — равнина с редкими берёзовыми да осиновыми колками, типичная тюменская лесостепь.

Так, нет! Просто бежать и не останавливаться, пока ещё есть силы! Думать потом. Пока не продрогли голые ноги в ботинках на босу стопу, пока измятая сорочка под наспех натянутым пальто ещё хранит тепло вражеского отныне дома — бежать! Раз вперёд никак, а назад нельзя, то я рванула вдоль берега вниз по течению.

— Надо же, задёргалась, как хвост прищемили, — раздался над ухом противный скрипучий голос. — А если б не я, так поди и дальше бы подтирала Ланским задницы?

Я смолчала — берегла дыхание. Страх погони и так гнал меня вперёд, но теперь ещё заново разливалась злость на прабабку, подхлёстывая. Снег на открытых участках за дни, что я болела, стаял окончательно, лишь в рощицах оставались сероватые пятна, но земля просохнуть пока не успела, как бы ни старалось вырвавшееся на свободу солнце.

Хоть я и старалась бежать по гребню, повыше, а захлюпало в ботинках довольно скоро. Зимние, с жёсткой подошвой, на бег не рассчитаны. Прошлой весной, когда мы ещё бегали вдвоём со Стасем под надзором Рогова, тогда и обувка у меня была ладная, с прорезиненной подошвой — самое то. А за лето нога вымахала на размер. И новые ботинки пани Ирэна выбирала мне лично: узкие, изящные. Девичьи. Специально, чтобы походку блюсти. Но без каблука — и на том спасибо.

Когда на солнце блеснул крест Есауловского прихода, я уже не раздумывала. Направо дорога на Тюмень. Налево… не знаю. Дальше, чем на пару километров, я от поместья не отходила. Значит, мне туда.

Вот только, выложившись в этом спринте, я едва не рухнула на землю, стоило мне остановиться на минутку, чтобы перевести дух. Пусть болезнь покинула меня бесследно, но здоровья-то никто взаймы не давал. А последние двое суток я уже не вставала…

Меня кормили? Не помню. Если и кормили, то вряд ли организм принимал пищу — уж я насмотрелась, как это было у других. А последний глоток воды мне дала Мила поздним вечером. Вчера. Сейчас же далеко за полдень. Долго я так не протяну. Или протяну, но лишь ноги.

Нет уж, не для того я снова побывала на грани смерти, чтобы так глупо сдохнуть. Поэтому всё же остановиться и подумать.

Так, во-первых. Меня преследуют? По-хорошему, кроме Саши-то больше некому. Из Роговских охранников никого не осталось. Из мужчин вообще — только старый конюх и его внук лет двадцати. С не-магами я, наверное, справлюсь. У меня есть нож. И земля тоже поможет, хотя на магию пока рассчитывать не приходится — опыта с гулькин нос.

Запольский меня искать не пойдёт, не для того он дал мне сбежать. И Саша, может, остынет через пару часов — или на сколько там магических пут Яна Мечиславовича хватит… У Александра там сейчас и Мила, и Стась, и отец должен со дня на день вернуться, так что семью он сейчас даже ради ненавистной беглянки не бросит.

Вот граф это, конечно, точно так не оставит. Вернётся, разошлёт людей по всей округе, прочешет каждый куст…

— Значит, в Тюменской губернии мне больше не место, — забывшись, сказала я вслух.

— Соображает-таки, — фыркнула вездесущая старуха.

Я демонстративно отвернулась от призрака. Не сейчас, Таш. Потом. Я ещё выскажу ей всё, что думаю. А сейчас — просто не сдохнуть. И не угробить Тарью.

Тарья на эту мысль не отозвалась никак.

Во-вторых. Питьё, еда, отдых и ночлег. Надо разумно тратить силы, не впадая в панику.

В-третьих — и это, наверное, самое важное — нужно определиться, куда идти.

Наверное, выморочные деревни — всплыло вдруг в памяти понятие из истории — выглядели именно так. Есаулова и на первый взгляд была мертва. Со второго ничего не изменилось. Ни даже малого дымка над крепкими крышами. Земля ровная, нехоженая. И ни звука. Ни лая собак, ни пения птиц. Впрочем, птиц давно уже никто не слышал. И косые кресты мелом на дверях.

Я обогнула деревню по краю и остановилась у кладбища, схоронившись за сторожкой. В дома заходить побоялась: кто знает, что там внутри и как долго уже лежит. Первым делом разобрала ком одежды и надела на себя всё, что годилось.