Тарья берёт своё - Анна Ледова

В «бабьем куте» у печи нашлась и сушёная ягода, и мешочки с плодами шиповника, ромашкой, чабрецом и мать-и-мачехой. Другие травы я на запах определить не сумела, но прихватила тоже — весу-то в них. На чай я и не рассчитывала.

Спичек вот только в коробке было всего шесть штучек, да и те отсырели под оттаявшим окном. Всё это добро, а ещё горсть пшёнки, солонку из бересты, деревянную ложку, эмалированную железную кружку и небольшой чугунок с подвесом я запихала в мешок из-под лука, тщательно выбрав в трухлявом полусгнившем месиве пару относительно крепких кореньев.

Постояла. Неожиданно для себя поклонилась отсутствующим хозяевам — захотелось вдруг. Минуты три следила за двором из-за приоткрытой ставни. И наконец вышла. Впереди были Я́куши — ещё одна деревенька, а за ней и старый Тобольский тракт.

Я до сих пор окончательно не определилась, куда мне идти.

Но куда-то дорога да выведет.

Глава 25

«Тюмень — столица деревень», — вспомнила я старую присказку. Деревень вокруг города действительно было множество, в часе-двух ходьбы одна от другой. Иногда даже попадались указатели — старые, верстовые ещё столбы. Якуши — три версты. Сколько это в километрах-то? Да чтоб я ещё помнила.

Искать колодец в Чикче я не рискнула, напугал тот мужик, что шарился по избам. Мало ли сейчас таких по пустым деревням бродит. А даже если и добрый человек, то светиться на людях мне нельзя.

Не знаю, как я так спокойно вообще проспала эту ночь. Видимо, чересчур устала, чтобы думать ещё и о погоне. Хотели бы — давно бы уже нашли. Так что я положилась на волю фатума: будь что будет. У маньси, кстати, этот фатализм ещё и подкреплялся верой в реинкарнацию души. Мол, не вышло в этой жизни, будет лучше в следующей. Чего трепыхаться-то.

Стараясь не мелькать на открытых пространствах, что в условиях редколесья в пойме Туры было непросто, я дождалась, пока не исчезнут из вида последние окраинные домишки, и только тогда остановилась в небольшой рощице. Немного утолила жажду берёзовым соком, правда, этих нескольких глотков с трёх стволов пришлось дожидаться добрые двадцать минут. Сжевала остаток хлеба с ложкой варенья. Смородиновое, терпкое.

Если не найду родник или колодец, воду придётся брать из реки. Допустим, вскипятить я её смогу. Но носить-то в чём? Эх, не догадалась поискать в избе флягу или бутыль. И время, время! Это нужно сперва дать воде отстояться, далеко-то вглубь я не зайду, а на мелководье она мутная. Отыскать веток, развести костерок. А земля сырая, поди сыщи ещё сухой валежник. Да и что с тех веток: прогорят и даже котелок нагреться не успеет. Для хорошего костра дрова нужны. В деревнях-то ещё найду, но не с собой же таскать вязанку. А хозяйничать днём в чужих домах опасно, люди тут ещё какие-никакие остались. Вскипятить, остудить…

Сырую из реки пить нельзя, это тебе не родниковая. Если только профильтровать хорошенько: с помощью песка, золы той же. Вот огневики хорошо устроились: сами себе и зажигалка, и ходячий стерилизатор. Ладно, вот дойду до следующей деревни…

В Якушах жили: я ещё издалека услышала неурочное пение петуха и заметила сгорбленную фигурку на ближайшем огороде. Попроситься, что ли… Ребёнку, может, не откажут, дадут воды; может, и еды не пожалеют в дорогу.

Но малодушные мысли я тут же отбросила. Нет, нельзя. Опасно. Если Ланской-старший снарядит погоню по ближайшим деревням, когда вернётся, то направление беглянки враз вычислят. Так что Якуши я обогнула по широкой дуге.

— Ишь, прыткая. Силы побереги. Много за раз не ходи, не сдюжишь.

— А то без вас не знаю, — огрызнулась я, облизнув сухие губы, когда остановилась на очередной привал.

Я уж надеялась, что старуха отстала. Зря. Может, она летала где-то поодаль, но хоть на глаза некоторое время не показывалась и своими колкими репликами не мешала идти. Призраки вообще так могут — летать везде, где им заблагорассудится? Да ещё так далеко от Самарово. Разве они к дому или могиле не должны быть привязаны?

А, сообразила я. Раз предок, то привязка может быть не к месту, а кровная, вот она вокруг меня и ошивается.

Что силы надо беречь, я и сама понимала. Я едва приноровилась шагать в больших мне валенках, широко расставляя ноги, чтобы в них же не запутаться. Уставала быстро, давала знать о себе недавняя болезнь. Такими темпами — с частыми остановками, в постоянном поиске воды, в неудобной обуви и с мешком на плече — хорошо бы километров десять до темноты успеть пройти.

Вроде не особо тяжёлый мешок, а уже тянет назад, да и держать неудобно. Лямки бы какие приделать на манер рюкзака или даже одну, чтобы наискось через плечо перекинуть. Надо было в той избе основательнее порыться, ну да задним умом все крепки.

Я присела на поваленное дерево у небольшого ручейка. Вот посижу несколько минут, отдохну, да и дальше. Где-то впереди старый Тобольский тракт, а по нему я надеялась дойти сегодня до Криводановой. Прабабка незамедлительно зависла передо мной, уперев руки в боки. Сил пререкаться с ней не было, зато я смогла как следует рассмотреть родственницу.

Такой живости, как цвет, в загробном мире умершему, видимо, не полагалось. Бабка была вся чёрно-белая, как на старой фотокарточке. Оставалось лишь гадать по оттенкам серого, было ли строгое платье с воротником-стойкой тёмно-синим или бордовым. А вышивка на поясе и по узким рукавам с буфом — серебряной или золотой нитью? А камни в массивных серьгах и кулоне — рубины, сапфиры, изумруды?

А вот лицо породистое, аристократичное. И не обвисло с возрастом, а высохло, сохранив и точёные скулы, и острый подбородок, и гордый тонкий нос. Шея дряблая, щёки ввалились, запали, на висках сухая сетка морщин, зато высокий лоб гладкий, как у молодой. Справа глубокий тёмный провал, слева молодой живой глаз — до того неуместно карий посреди прочего монохрома, что жуть брала. Мой.

Отведя взгляд, я сухо сглотнула и прямо сквозь неё снова посмотрела на мутный ручей.

— Барятинская, а даже чистой воды себе добыть не умеет, — фыркнула старуха. — Ну и бестолочи в моём роду пошли. Что, опять деревья доить будешь?

— А не научил никто, — отрезала я, доставая из мешка кружку. К чёрту, я немножко совсем зачерпну, авось пронесёт. В смысле, наоборот, не пронесёт.