Тарья берёт своё - Анна Ледова

Заскорузлую сорочку стоило бы сберечь. Постирать, высушить да пустить на те же портянки, а то не дело это — босиком в ботинках шастать. Но я выбросила её из гигиенических соображений. Не знаю, что имела в виду под «не-болезнью» бабка — спрашивать не собираюсь! — но рисковать не стоит. Может, она забрала у Милы её состояние на один конкретный момент времени. Может, это иммунитет огневиков на всю жизнь. Я не знаю. Тарья при мысли о Миле издала еле слышный жалобный звук, но даже он ножом резанул по сердцу.

«Тарья?» — тихонько обратилась я, вложив всю деликатность и ласку, которая мне была отпущена. Но та снова затаилась, не отреагировав.

Очень хотелось пить. После бега в пальто мне было тепло, даже жарко, но разоблачиться я не рискнула, как и отбросила мысль о том, чтобы наесться снега. Запросто получить переохлаждение. Это сейчас на солнце градусов десять-двенадцать, но довольно скоро похолодает. Нужно будет найти ночлег. Я сглотнула и принялась жевать хлеб — медленно, скорее наслаждаясь передышкой, чем едой.

Наверное, в таких деревнях есть колодцы? Можно, наверное, и из реки, но к ней по половодью ещё подойди — косу размыло, по колено вымокнешь, прежде чем до чистой воды доберёшься. От мысли испить сырой мутной воды, которую несло лишь недавно оттаявшее бурное русло, меня мутило заранее. Искать родники я не умела. И кипятить было не в чем и нечем.

Заелозила и заворчала внутри Тарья, и я, замерев, дала ей волю. Достав нож, она уверенно подошла к молодой берёзе и срезала с неё тонкую бересту, свернув конусом. На другом стволе, постарше, сделала несколько разрезов галочкой один над другим, отогнула уголок коры на нижнем и вставила импровизированный «стаканчик».

— Спасибо, милая, — тихо сказала я, с жадностью наблюдая за неторопливыми каплями.

— Скажи, а вогулка твоя совсем на голову убогая, что ль? — не преминула тут же подметить Аграфена Ларионовна разницу в поведении.

— Вам-то какое дело? — не выдержала я.

— «Тарья не пойдёт, Тарья тут останется», — издевательски передразнила она. — Букву «я» не выучила? По-русски-то совсем не умеет сказать?

— Тарья поумнее многих будет, — отрезала я. — А вогулы специально о себе в третьем лице говорят. Она так уважение показывает — признавая меня, старшую, и не смея за нас обеих говорить «я», понятно вам? А ещё чтобы злые духи не привязались — вот и говорит о себе, как о посторонней.

— Не помогло, как погляжу! — расхохоталась Аграфена. — Ну, так я ещё добрая бабушка, это она злых не видела.

«Менкв», — прошипела Тарья.

— Не лезьте, — резко ответила я.

Предок или нет, а уважения к ней я не испытывала ни капли. Меня сейчас больше волновала Тарья, чем родовая магия, Ланские и призрак мерзкой прабабки. Ну, и что она мне сделает за грубость и непочтение? Да ничего.

Немного отдохнув, я продолжила путь вниз по Туре. Где-то дальше должна быть деревня Чикча, где я и надеялась отыскать ночлег. И вот что странно: этого не помнила я, но помнила Тарья. Её восхищали любые картинки, и она с особенным восторгом рассматривала карты, изучая каждый изгиб рек. У маньси ещё не было ни своей письменности, ни картографии.

Над Чикчей вилась пара дымков. Но настолько неубедительных, что я, уставшая донельзя, хотя прошла за день от силы семь-восемь километров, просто вломилась в сумерках в пустую незапертую избу на самой окраине. По крайней мере, там не было трупного запаха. Сруб был холодный и тёмный, а у меня уже не было сил, чтобы создать какие-то комфортные условия. Я на ощупь нашла что-то мягкое на печи, замоталась в неведомую то ли шкуру, то ли тонкий матрас и вырубилась, отринув все события прошедшего дня.

Глава 24

«Тарья, поговори со мной», — тихо попросила я.

Я уже проснулась, но вылезать из нагретого гнёздышка не торопилась. Вчерашний день прошёл на адреналине, зато сейчас я предельно ясно ощущала слабость тела, все силы которого ушли на борьбу с болезнью. И это я ещё физически выносливая и тренированная, прежде-то и пятнадцать километров за один раз пробежать могла — спасибо Рогову. И мир праху его.

Не спала и она, уж это я чувствовать умела. Не ответила.

«Ты напугана и злишься, милая, я знаю. Но там оставаться было нельзя, ты ведь понимаешь? Мне тоже очень страшно за Милу, но она поправится. Она сильная девочка, ей помогут, да и болезнь у неё не внутри, а лишь снаружи…».

Я запнулась. Сама до сих пор гнала от себя эту мысль, страшась признать невозможное. Но надо, Таш. Проговорить, принять. Сначала для себя; нельзя и дальше жить в отрицании.

«Снаружи, потому что…».

Нет. Не смогу озвучить. Потому что над Милой надругались немыслимо жестоким способом. Освежевали и завернули в чужую чумную шкуру. Куда там средневековым пыткам до больной фантазии одной старухи…

И напоминание об этом ужасе теперь будет преследовать нас обеих, стоит лишь взглянуть на собственные руки. Белоснежные, с просвечивающими голубыми жилками — ни ожогов, ни мозолей от тяжёлой работы. Крохотная родинка на левом запястье. Не моя.

«Это ты ей разрешила!» — зло выкрикнула Тарья.

Я замерла. Будто оплеухой наотмашь ударили. И ведь правда в её словах тоже была, пусть и не вся. Просила я старуху помочь? Просила. Да, в бреду; да, не в силах даже вообразить последствия… Но сейчас Тарье этого не объяснить. Она обижена на весь мир, бабка для неё лишь злой дух, менкв, а договор с ним заключила я — я, и никто иной.

У подростков это часто бывает: проецируют обиду на тех, кто за них ответственен, кто всегда рядом. На самых близких. И возразить-то нечего. Снова пообещать всё исправить? Так ведь я и сама не уверена, что это возможно. Себя-то, может, ещё обману. Но не Тарью.

Ей нужно время. А мне — её помощь. Хуже нет, когда впереди неизвестность, а внутри разлад. Я открыла веки. Сквозь затворённые ставни уже уверенно пробивался новый день. День был плоский и виден лишь наполовину. В пустой глазнице сразу глухо заныло: мозг искал картинку в фантомном глазу, не находил и посылал туда тревожные болезненные сигналы. Мышечная память, чтоб её. Надо какую-нибудь