Тарья берёт своё - Анна Ледова

Пани Ирэна прошла вглубь и застыла на месте, сгорбившись и опустив плечи. Будто сама не знала, зачем меня позвала. Повисла неловкость, но я не смела заговорить первой. Да и что мне сказать? Начать оправдываться? Да будто я в чём-то виновата; нет же. Наговаривать на любимого сына? Так матери слепы.

А Александр был её любимчиком, её первенцем. Я не сразу заметила разницу в её отношении к детям, прежде она была одинаково строга со всеми, и только эпидемия и потеря супруга обнажили её чувства. На Александра она перенесла образ Бронислава и теперь покорно принимала все его решения, что бы он ни вытворял.

К Милочке и Стасю же она стала совершенно безразлична, а те, чувствуя свою ненужность матери, которую прежде суррогатом компенсировало внимание нянек и учителей, теперь отчаянно искали душевного тепла у меня. Их не пугала ни моя осторожность, ни намеренное дистанцирование: чуяли, что в беде не пройду мимо.

Возможно, её саму это мучило. По крайней мере, с начала эпидемии она ни разу не выказала недовольства, что я читаю Миле или припрягаю Стася к несложным домашним делам.

Пани Ирэна так же стояла, погрузившись в свои мысли. Я, не зная, чего ждать, подошла к столу и начала собирать посуду на поднос.

— Оставь, — очнулась она. — Всё это так невыносимо глупо. И бессмысленно.

Я бы возразила, но у каждой из нас сейчас был свой смысл существования. Мой заключался в том, чтобы делать хоть что-то. Пусть уже и никому не нужное.

Я выпрямилась, опустив руки. Один из магических шаров мягко подлетел ко мне, подсветив лицо и шею, и в отражении зеркала в дверце шифоньера я тоже увидела красные пятна от пальцев.

— Сколько тебе уже? — внезапно спросила пани, никак не отреагировав на следы удушения.

— Четырнадцать, Ирэна Станиславовна.

Точной даты Тарьиного появления на свет никто не знал, но несложно было посчитать от даты того похода Романа Барятинского на князца Ахтамака, так что в бумагах рождение записали пятнадцатым апреля.

— Четырнадцать… — рассеянно кивнула она, смотря сквозь меня. — Но ведь случится когда-нибудь и восемнадцать?

— Бог даст — непременно случится, Ирэна Станиславовна, — подтвердила я.

Та снова покивала. А после достала из кармана платья запечатанный конверт и долго вертела его в руках. А потом, видимо, не сумев подобрать слов, просто вручила его мне. С одной стороны на нём была сургучная печать с гербом Ланских, на обороте — незнакомый адрес. Сибирск? Это Новосибирск? Или что-то другое? Кажется, в моём мире такого города не было.

— Зузанна за тебя просила, — неловко и чуть нервно сказала пани Ирэна. — Вот… если некуда будет… это подруга моя, княгиня Голохвостова, к ней и письмо. Вернее, Ангелина Платоновна мне когда-то наставницей была. Ей сейчас уж поди за семьдесят… но для некроманта это ещё не возраст, а она из выдающихся, сейчас таких нет… Не оставит, если что.

Пани Ирэна замолчала и поджала губы, будто решила, что и так сказала лишнее.

— Спасибо, Ирэна Станиславовна, — тихо ответила я.

Та отстранённо кивнула, повернулась и опустилась на стул ко мне спиной, неотрывно глядя на совместный с мужем огромный портрет на стене. Пани Ирэна и сейчас была эффектной женщиной, но в молодости была настоящей красавицей — смеющаяся, открытая. На портрете она игриво склонила белокурую головку на плечо графа.

Вроде бы неловкий разговор был окончен, но будто что-то недосказанное витало в воздухе. Передо мной светлела неподвижная голова с неумелой, кособокой причёской. Я подняла с пола забытую щётку, отряхнула упругие щетинки и подошла к пани сзади. Вытащила на ощупь шпильки из растрепавшихся волос. Распустила спутанные длинные пряди и осторожно, мягко придерживая, расчёсывала их минут десять.

— Саша хороший мальчик, — первой нарушила молчание графиня. — Ему тоже тяжело.

— Я знаю, — тихо ответила я.

— Но он тебя не пожалеет, если ты выживешь, а его близкие — нет. Мы не жалеем чужих. Так что… думай. Ступай. Поздно.

Той ночью я долго не могла уснуть. Ёрзала в постели, то впадая в мутную вязкую дремоту с кошмарами, где Ланские наваливались на меня всем скопом и душили, то выныривая из неё и судорожно хватая воздух. Несмотря на холод, было ужасно душно, да ещё волосы пропитались коньячными парами — так яростно прижимались к ним пьяные губы. Завтра надо промыть.

Я еле заснула под утро, но на рассвете меня разбудила Тарья. Она долго и беспокойно принюхивалась к воздуху, затем подскочила и потянула меня к окну. Я не сразу сообразила, что не так. А она уже ободрала заклеенную узкими полосками ткани фрамугу, выковыряла из щелей газетные жгуты, ломая ногти, распахнула внутреннюю створку и принялась за внешнюю. Тугие двойные рамы из рассохшегося за зиму дерева — это не привычный мне пластиковый стеклопакет.

Что-то действительно изменилось. Снаружи пахло по-другому. И, кажется, потеплело, хотя после согретой постели от свежего воздуха меня сразу начало знобить. Но когда нос защекотал робкий луч солнца, и я рефлекторно чихнула, то поняла: это действительно был рассвет. И на небе не сплошная серая хмарь, за которой не угадаешь, утро сейчас, день или вечер, а в ней розовеют и голубеют проплешины.

Внизу слышался какой-то шум и беготня, а вскоре захлопали двери и на этаже. Я тоже быстро оделась и вышла, столкнувшись нос к носу с помятым Сашей. Тот мазнул по мне мутным взглядом, но ничего не сказал, только резко отпрянул, гадливо скривившись, будто таракана увидел. Хотел скоро сбежать по лестнице, но на полпути со стоном схватился за голову.

Я немного подождала и спустилась следом. Судя по распахнутым дверям детских, Мила и Стась были уже внизу.

— … а на тюменском узле ныне ни одной телефонистки, так я сразу сюда, уж простите, Ирэна Станиславовна, что заранее предупредить не смог… На Ялуторовск-то кабель ещё в январе повредило. Техники говорят: всё погода эта дрянная. То оттает, то снова подморозит, да ещё несколько месяцев подряд. От таких перепадов и асфальт, и камень трескается, что там кабель… Разорвало где-нибудь под землёй и ищи-свищи до лета. Ух, его сиятельство ругался, что не по воздуху провода пустили… А за штуку эту магическую — ну, барьер — никак. Ни пёхом, ни машинным ходом, ни даже магией весточку не передать. А чтоб порталом… ну, это я вам сказал уже… Выгорел Бронислав Казимирович.