Тарья берёт своё - Анна Ледова

Уже рассвело, хотя угадать положение солнца в этой беспросветной серой хмари было сложно. Природа будто застыла намертво в одном состоянии и не менялась уже четвёртый месяц: всё та же снежно-слякотная каша под ногами, что не таяла и не замерзала, голые остовы деревьев. И тишина.

Рогов зря опасался, что поздно едем. Если ещё пару дней назад отчаяние, голод и злость гнали горожан к воротам Ланских, то вчера будто что-то сломалось. Тюмень пересекла какую-то невидимую черту, точку невозврата. Борьба за жизнь, законы, правила — всё это осталось где-то там, позади. Сейчас впереди была только смерть. И смирение перед нею, неумолимой госпожой.

Зажатая в кузове грузовичка между двумя поварихами, я смотрела на некогда великолепный и полный жизни, а теперь бесцветный и умирающий город. Из некоторых домов выходили люди — измождённые, с потухшими глазами — и провожали нашу небольшую колонну пустыми взглядами. Молча.

В полной тишине Ланские покинули Тюмень.

Глава 19

Сорок километров до поместья растянулись на пять часов пути. Впереди была обманчиво гладкая дорога, по которой уже давно никто не ходил и не ездил: ни следа на плотно слежавшемся снегу с глянцевой коркой наста. А под ним — всё та же каша из воды, крупинок льда и грязи, как будто земля всё не могла решиться: оттаивать ей по весне или ну её, вертихвостку. Конец апреля, а погода уже четвёртый месяц на одном месте топчется: ни туда ни сюда.

Увязали колёса, мы то и дело соскакивали, чтобы вытолкать тяжело гружёные буксующие машины из очередной ловушки. Александр психовал, его низкий «Руссо-Балт» не мог проехать ни впереди колонны, ни позади неё. Он пытался применить магию для расчистки дороги, но тут, наверное, был нужен водник или воздушник: огонь не мог выпарить всю эту жижу, лишь создавал грязный туман, который тут же схватывался кристалликами льда.

Александр только выложился впустую и в итоге бросил свою игрушку ещё в начале пути, пересадив семейство в монструозный «Ситроен-Кегрес» с лыжами-направляющими спереди и короткими «гусеницами» сзади.

В огромный и холодный каменный дом, законсервированный по осени и не ждавший гостей раньше лета, мы, заляпанные слякотью по пояс и продрогшие, вошли ближе к обеду. Зимой в поместье проживало около десяти человек — охрана, конюхи, приказчик да пара служанок родом из соседней деревни. Встретили нас только двое. Пусть ещё двадцать шесть сейчас приехали из города, а всё равно не оставляло чувство запустения. В лучшие времена в поместье Ланских проживало до сотни человек — и родственников, и слуг.

Кое-как были прогреты только гостиная, столовая и пара господских спален. Пополнить запасы угля и дров к нашему приезду не успели, да и некому особо было. Электричество — линия была протянута от той же Тюменской ТЭЦ — дали лишь к вечеру на четыре часа, а для собственного генератора, ещё одной гордости прогрессивных Ланских, не было дизеля.

В поместье тоже проникла болезнь, о чём приказчик ранее то ли побоялся сообщить, то ли Саша не пожелал слушать. Сам управляющий встретить нас уже не смог, вслед за ним слегли и больше не поднялись местные охранники, а раз уж этакие хоромы остались без присмотра, то деревенским сам бог велел повытаскать то, что плохо лежит. Сами местные служанки и подсказали. Хозяева ещё когда будут, а свои-то семьи здесь, да и времена сейчас такие, что только бог судья.

Но не наглели, сам дом не тронули, забрали лишь скудные съестные припасы: несколько мешков муки да вычистили погреб с соленьями-вареньями. Рассчитывал ли Александр на местные запасы или только на привезённые с собой, не знаю.

Знаю, что их было не так много. Теперь Александр лично выдавал продукты и контролировал их расход на кухне, введя порционную норму для каждого обитателя дома в зависимости от его полезности. Работающим взрослым — полноценный рацион, всем прочим — урезанный до трёх четвертей или даже вдвое.

Излишеств вроде сахара к чаю или тушёного консервированного мяса в супе нахлебникам не полагалось — даже престарелым тётушкам пани Ирэны. Да и хлеб теперь на столе был не общий, а выдавался каждому по заслугам: от половины ломтя до двух. Разносила Зузанна, а Саша внимательно за этим следил.

Он снова демонстративно меня не замечал, но нашёл новый вид издевательства. Я по-прежнему ела за столом вместе с Ланскими, и, обделяя меня на глазах у всех, Александр надеялся меня унизить, сломить.

Когда на обед всем подали рассольник, макароны с сыром и пирог с брусникой, мне достался лишь суп: пустой настолько, что процеди его, и на ситечке ничего не останется. Зузанна обнесла всех учётным хлебом, но на мне он «внезапно» закончился — Александр взял себе лишний кусок.

Тарья негодовала, она очень любила поесть, но я шикнула на неё и не подала вида, будто что-то не так, ведь только этого Саша и ждал. Тогда не выдержал Стась. Кажется, я отчётливо слышала, как он скрипнул зубами — сосредоточенный, сжав вилку и нож до побелевших костяшек, он смотрел на мою скудную сервировку. А после плавным движением отправил мне по столу тарелку с макаронами, положив сверху свой хлеб.

Александр не зевал. Тарелка не успела проскользить по гладкой поверхности и половины пути, как была резко остановлена тонкой огненной плетью. Жёлтые макаронины лениво вывалились на стол, растягивая сырную шапку в причудливую бахрому. Стась возмущённо вскочил.

— Ты что, не видишь, сколько она всего делает⁈ — воскликнул он, а голос аж звенел от негодования. Ох, зря он.

— Я, в отличие от тебя, на Барятинскую не засматриваюсь, — сухо отрезал Александр. — Поважнее заботы есть.

Стась враз побледнел, затем вспыхнул и убежал наверх. Саша пристально посмотрел на съёжившуюся Милораду, давая и ей время усвоить урок, что нечего разбрасываться едой.

— Зузанна, убери, — поморщился Саша. — Если брат настолько сыт, то вечером сможет обойтись без ужина. Хотя погоди. Барятинскую же угостили, чего добру пропадать. Вдруг доест.

А я что? Я не гордая, когда у меня внутренний ребёнок голодает. У ослабленного организма и иммунитет ни к чёрту, а нам болеть нельзя. Я встала, собрала двумя ложками скользкие макароны обратно на тарелку, вернулась на своё место и просто начала есть.

— А княжна, видимо, и с пола не побрезгует, — скривился Александр.

Я равнодушно подняла на него глаза: припрёт — не побрезгую. И вновь опустила взгляд в тарелку, жуя с показным аппетитом,