Тарья берёт своё - Анна Ледова

Нужно было сразу сокращать или закрывать производства незначимых сейчас товаров. Поставки сырья из соседних губерний прекратились, прежние запасы подходили к концу, но Александр упорно стремился к поддержанию иллюзии прежней жизни. Когда на фабриках стало не хватать рук, работу выбывших из строя заболевших перераспределили на оставшихся сотрудников, но с несоразмерной денежной надбавкой.

На предприятиях Ланских ещё с 1920-х существовали больничные кассы, граф ввёл их одним из первых в Сибири. Касса пополнялась за счёт взносов самих работников — один-два процента от заработка, и ещё примерно две трети от внесённой суммы доплачивал владелец.

Выплаты обычно начинались с четвёртого дня болезни и до выздоровления работника. Когда в конце февраля уже не всякий доживал до четвёртого дня, а осиротевшей семье на что-то надо было отпевать кормильца и жить дальше, по фабрикам прокатилась волна стачек. Александр подавил их в своей манере — жёстко и беспрекословно: правила есть правила, и не он их вводил. Уволив зачинщиков — компетентных, но не согласных с его новой политикой, Саша подставил самого себя. Без грамотных специалистов работа встала, а и без того слабое доверие к наследнику было подорвано окончательно.

Боясь показаться слабым и неопытным, он не умел делегировать, а потому вдрызг разругался с управляющими и даже чуть не уволил немца-секретаря — единственного, кто действительно разбирался в делах графа.

Надо отдать ему должное — он быстро учился на своих ошибках. Хотя следовало бы на чужих. Уже в начале марта три четверти предприятий были закрыты. Кое-где ещё дымили трубы: оставшихся в строю работников Александр перевёл на мукомольные фабрики, пекарни и другие пищевые производства. Продолжали работать лесопилки и ТЭЦ, хотя последняя давала электричество лишь на несколько часов в день, по графику.

Деньги быстро обесценивались, и Саша по совету того же немца велел выдавать часть жалования крупами и консервами, немного повысив лояльность рабочих.

Народ всё равно роптал. Морги и специально выстроенные божьи дома на окраинах города были переполнены. В отсутствие спецтехники копать насквозь промёрзший грунт — то ещё занятие, поэтому здесь бытовала практика сохранять покойников до весны, а отпевать и хоронить позже, не сразу.

Но даже погода установилась супротив всех правил: в конце января раззвонилась капель, разве что сопутствующего ей чириканья больше не было слышно. Шёл то ледяной дождь, то снег, всё это смешивалось с землёй, образуя грязную вязкую кашу. Когда вместе с эпидемией пришла эта дурная неурочная весна, а градоначальник с тяжёлым сердцем по совету врачей издал указ не хоронить трупы, а сжигать их в общей могиле, православный народ взбеленился.

Почти весь личный состав генерала-губернатора Бронислава Ланского отбыл с ним в Ялуторовск, и ни один до сих пор не вернулся. Тех солдат, что оставались в Тюмени, Александр по просьбе Афанасьева бросил на подмогу городской полиции, но и совместно они уже не справлялись с волной грабежей, насилия и мародёрства, захлестнувшей город.

После ночного происшествия в доме напротив Рогов привёл в особняк нескольких проверенных сослуживцев к имеющимся у нас охранникам, но всё равно было страшно.

Мила совсем перестала улыбаться, ходила бледной тенью и при любой возможности вцеплялась в мою руку мёртвой хваткой. В свободные минуты я читала ей книги вслух и иногда слышала осторожные шаги Стася, который замирал в коридоре у открытой двери.

Себя же я до изнеможения загружала работой, чистя, моя, стирая — это был мой способ не сойти с ума.

Пани Ирэна окончательно ушла в себя и забыла даже о детях. В марте она перестала выходить из комнаты. Саша этого даже не заметил, зато Зузанна впервые на моих глазах разрыдалась от злого бессилия, когда поднос с перловой кашей и тушёнкой, который она забрала из спальни своей «панечки», оказался не тронут.

Видит бог, я не хотела вмешиваться в их семейные дела. Меня это вообще не касалось никоим образом. Но понимание, что многие голодают и за тарелку каши уже способны убить, внезапно страшно меня разозлило. Схватив тарелку и ложку, я взбежала вверх по лестнице.

Пани Ирэна сидела в кресле у окна, хотя смотреть там было не на что: сизая хмарь в небе, чёрные остовы деревьев и мешанина мокрого снега и грязи, что не таяла, но и не замерзала. Когда я ворвалась в её спальню, за что ещё три месяца назад меня бы выпороли, и грохнула тарелку на низкий столик, она даже не повернула головы.

Выглядела графиня ужасно. Осунувшаяся, бледная, безвольная, непричёсанная. Кажется, в том же платье, что вчера и позавчера. Всё ещё горя гневом, я взяла её лицо в ладони и нажала на точки у сочленения челюстей, выдвигая нижнюю вперёд. И немедленно запихнула ложку каши в приоткрывшийся рот.

— Жуйте! — рявкнула я. — Умереть хотите? Детей сиротами оставить? А перед мужем как за свою смерть отвечать будете, когда Бронислав Казимирович вернётся⁈

Логика в моих словах хромала, но она графине и не требовалась. Одно лишь имя мужа заставило её недоверчиво поднять веки. Затем она машинально прожевала и проглотила то, что было так невежливо предложено. Так я скормила ей всю тарелку, а, уходя, увидела в дверях Зузанну и Стася.

— Простите за грубость, Ирэна Станиславовна, — формально извинилась я, повернувшись обратно, и даже слегка поклонилась. Скорее для свидетелей, чем для неё.

Зузанна рассеянно потянулась к пустой тарелке, но я покачала головой.

— Прокипячу. А вечером уж сами, думаю, справитесь.

Та медленно кивнула, не отрывая от меня взгляда. Стась стоял немного в стороне — как всегда нерешительный, робкий. Но будто только и ждал, что его заметят. И я совсем перестала видеть берега. Повернулась к нему.

— У нас дворника нет, Стась. А надо дорожку к дому и задний двор почистить от снега. Он тает, а вся грязь в дом. Справишься?

— Да, — кивнул он с плохо скрываемым воодушевлением.

— Тогда я на кухне закончу и помогу.

Дворника с обострившимся ревматизмом Саша уволил несколько дней назад, чтобы разместить в его каморке двух новых охранников. Очень спорное решение: Степаныча в доме любили, хозяева даже забрали его с собой из поместья. А ещё прежде у него были ключи от ворот и прочих строений. И приятели из числа уволенной из этого же дома прислуги.

Ещё в феврале цены на провизию взлетели до небес, а в марте начался настоящий голод: хлеб пока был, но отпускался по карточкам, а вот