Тарья берёт своё - Анна Ледова

общее представление; я понятия не имела, из какой именно плесени его экстрагируют и как. Явно же не из первой попавшейся. Но я чувствовала себя обязанной убедить, подтолкнуть врача к исследованиям в этом направлении. А если это единственный наш шанс? Как только донести до него эту мысль, не выдав себя?..

И тут на помощь мне пришла Тарья. Моя умница даже к семи годам, пока мы не покинули пауль, многое успела узнать. А в тайге по-другому нельзя: там быстро взрослеют.

— У маньси лекарство против лёгочной хвори есть, — затараторила я в спину уходящего Запольского. — Лишайник один. Его уваривают, а после и пьют, и припарки делают. Я покажу, он много где растёт. Ещё хлеб плесневый к ранам прикладывают, он нагноение снимает и дальше заразе идти не даёт. Я это знаю наверняка, у маньси все моровые поветрия так лечат…

— Бабьи сказки, — фыркнул Запольский. — Вот дикари твои вогулы и есть — хлебом лечиться.

И захлопнул перед моим носом дверь. Что ж, по крайней мере, я попыталась. Под волшебным лишайником Тарья подразумевала исландский мох, мы вместе отыскали его в ботаническом справочнике. В Западной Сибири он тоже рос, и местные народцы издавна использовали его как природный антибиотик в эту допенициллиновую эпоху.

Ничего, через пару дней подойду к Запольскому снова. Тарья уверила, что сможет сыскать этот лишайник даже зимой под снегом. Чем чёрт не шутит.

Умывалась и ложилась спать я уже в полной темноте. Не только из-за введённого Сашей режима экономии: местная ТЭЦ со вчерашнего дня работала с перебоями. На нашей улице сегодня не зажгли газовые фонари: то ли нечем было, то ли некому.

Снаружи было так тихо. Вместо крещенских и ожидаемых следом февральских морозов случилась внезапная оттепель, но улицы по ночам всё равно были пусты, да и днём народу заметно поубавилось. Тем громче казались звуки, которых в центре Тюмени, в самом престижном её районе, слышно быть не должно…

Я едва успела задремать, как сон слетел от звона разбитых стёкол. Я подскочила к окну, моё как раз выходило на дорогу. Долго вглядывалась в темень, пока не заметила на первом этаже дома напротив дёрганый огонёк свечи. И только сейчас осознала, что в том особняке не зажигали свет уже два дня, а наших я соседей не видела ещё дольше. Железниковы, кажется. Пани Ирэна их шибко не любила, считая неотёсанной деревенщиной.

Огонёк помаялся ещё минут десять, дёргаясь туда-сюда, и погас. А из зияющего чернотой разбитого окна выползла едва заметная тень с мешком за спиной.

Я постояла ещё пару минут у окна и легла спать.

А что ещё я могла сделать.

Глава 16

Утром я проснулась не одна, а с Милочкой под боком. Я уснула быстро и не заметила, как она, тоже напуганная ночным происшествием, пробралась ко мне. Истосковавшаяся по простому человеческому теплу Тарья бессознательно вцепилась в её ладошки. Это было так трогательно… И совершенно недопустимо.

— Мила, — шепнула я. — Просыпайся. И не делай так больше. Если страшно — иди к маме.

— Ты снова не Тарья́, — пролепетала она спросонья. — Ты — Даша.

— Что? — вздрогнула я.

— Тарья́ знает, почему я к маме не пошла. Я ей всё-всё рассказываю. А ты спала уже, вот и не знаешь.

Это что ещё за новости…

«Тарья?» — мысленно обратилась я к «соседке». Та насупленно молчала, но я прекрасно чувствовала её смущение, чувство вины и нежелание объясняться.

«Она хорошая», — буркнула Тарья.

«Я не спорю, милая, — осторожно ответила я. — Но я же тебе объясняла…».

— Я никому не скажу, Даша, что вас две, — твёрдо сказала Мила.

Да даже если и скажет, ей никто не поверит. Меня беспокоило вовсе не это, а то, что Тарья научилась что-то от меня скрывать. Сколько же раз они уже общались без моего участия? И когда? По ночам, когда я сплю? Так это не первый случай? Я ведь вроде не тиран, всё делаю на пользу нам обеим, даже советуюсь… Неужели тайная дружба с Милой стоила того, чтобы допустить трещину непонимания между нами, двуедиными душами?

— Мила, иди к себе, — как можно мягче сказала я. — Умойся, завтрак через двадцать минут.

Я подтолкнула её к дверям. С Тарьей, чувствую, нам предстоит серьёзный разговор.

— Даша, — тихонько спросила Милорада уже в коридоре. — А как нам с Тарьёй в одно и то же место попасть? Ну, когда мы тоже заболеем и умрём? А то Зузанна говорит, что я после смерти в рай попаду, а Тарья́ говорит, что в мо́ртым ма уйдёт. А это далеко от рая, ты не знаешь?

— Никто из нас не умрёт, Мила, — жёстко сказала я. — Ни ты, ни я, ни кто-либо другой. И думать об этом забудь.

Господи, да что за мысли-то! И ладно Тарья, у неё своё отношение к смерти — лишь как к этапу на пути перерождения, но русскому ребёнку-то зачем было этим голову забивать⁈ И Зузанна ещё эта…

— Отвечаешь за свои слова, Барятинская? — вдруг резко раздалось со стороны. Я не заметила, что Саша тоже вышел из своей спальни в том же коридоре. — Смотри, случится иначе — с тебя спрошу.

Ответа он не ждал, быстро прошёл мимо, бросив недовольный взгляд на сестру.

Выглядел Александр плохо. Тёмные круги под глазами, запавшие щёки с отросшей светлой щетиной; постоянно раздражительный, резкий. Зачастую дома он лишь ночевал, нередко уходя ещё до завтрака, а возвращаясь глубоко за полночь. Если оставался, то висел на телефоне в кабинете или зарывался в бумаги. Но он сам назвался главой семьи, а быть Ланским — означало поддерживать на плаву не только городской дом и поместье, но ещё всю немалую торговую империю и вверенную императором губернию.

Полномочия у него были. Спустя месяц отсутствия графа его секретарь-немец в присутствии градоначальника распечатал заверенное им же и двумя нотариусами письмо — как раз на такой случай. В непредвиденных ситуациях вроде этой Александр объявлялся единственным правопреемником Бронислава Ланского.

Ввиду его несовершеннолетия опекуном оставалась графиня Ланская, но все всё понимали: Саше её советы не понадобятся. Поначалу он рьяно взялся за активы: сам ездил на заводы и фабрики, вникал в торговлю.

Подражая отцу, дела он вёл жёстко, не понимая, что властность графа была обоснована наработанным за долгие годы