Тарья берёт своё - Анна Ледова

«Не двигайся, — напряжённо замерев, шепнула Тарья, и так я поняла, что это она сейчас управляет телом, не позволяя мне отвести глаза. — Нельзя ха́йтнут страх показать. Разом порвёт».

Хайтнут? В глазах Тарьи Саша из оленёнка-нялуку уже дорос до волка? Плохо дело… Предки Тарьи были самыми опытными, самыми удачливыми охотниками, оттого и удостаивались из поколения в поколение титула «ка́нась» — тот же переиначенный русский «князь». Как Ланские с рождения чувствовали огонь, так и Тарья инстинктивно чувствовала зверя.

И сейчас дать слабину перед опасным хищником никак было нельзя. Дёрнешься, побежишь, и зверь, уже принявший стойку, в один стремительный прыжок перегрызёт тебе горло. А он быстрее. Сильнее. Злее.

И злость его всё туже закручивалась пружиной: только развеялось марево над столом, как задрожал стремительно нагревающийся воздух уже вокруг самого Александра. Из-под его ладони, небрежно лежащей на полированной поверхности, сегодня не покрытой скатертью ввиду отъезда, взвился дымок — это затлела дубовая столешница.

С оглушительным треском вспыхнули сами собой угли в камине, за стеной что-то лопнуло. Внешне Александр, может, и был спокоен, но его эмоции прорывались наружу иным способом, и дай только повод — он совершенно утратит контроль, рванёт.

Вокруг стало жарко, а в моей груди, наоборот, разливался ледяной холод, потому что я вдруг чётко осознала: нас сейчас убьют.

Не хочу! Не для того я один раз уже умерла и ещё семь лет выживала после! Не для того изо всех сил защищала Тарью, чтобы сдохнуть вот так просто!

Да ещё кто намерен забрать мою жизнь!.. Озлобленный мальчишка, которому больше не на кого выплеснуть агрессию… Нашёл себе жертву!

Теперь и во мне глухо заворчала, заворочалась злость, а с ней и кое-что ещё. Мелкими иголочками закололо руки, ноги, виски, даже в глазах помутилось. И сразу же прояснилось, но мир вокруг слегка изменился. Я сама не видела, так как не отрывала взгляда от Ланского, но почувствовала: и дубовый стол, и мрамор на полу, и облицовочный гранит камина, и даже мельхиоровая ложка в руке — всё это было заодно со мной. Послушны и готовы, только прикажи…

Я и прикажу, вот только избавлюсь от последнего тормоза… Моя рука медленно поползла к груди и рванула сдерживающий амулет. Цепочка впилась в шею, но не выдержала рывка, лопнула, свистнув обжигающей змейкой по коже.

Ой, да… Вот так хорошо… Так всё чувствуется гораздо лучше… И земля, и все производные её недр — камни, металлы, дерево… Просто потянуться к ним, упрочить эту связь…

Так и не разрывая взгляда, я приподняла голову. Да, с вызовом; уже зная, что так легко ему не дамся. Полыхали жёлтой яростью не только глаза напротив, на Александре уже занялась огнём одежда и даже портьеры позади, а он всё оставался недвижим. Кажется, кто-то закричал, я почти не слышала сквозь оглушительно пульсирующую пуповину, связавшую меня с источником силы — самой землёй.

Когда струйки огня рванули ко мне, я осторожно качнулась им навстречу, надавив на плотный поток энергии, — и пол ощутимо вздрогнул. Кажется, с сухим скрежетом треснул мрамор под моими ногами. Коротко дзинькнули хрустальные подвески на чешской люстре.

И тогда в голос зарыдала Мила. Её плач Тарья вычленила из приглушённого звукового фона моментально. По бесстрастному лицу Александра пробежала тревожная тень. А Рогов уже плеснул в Ланского водой из графина и теперь тащил меня, одеревеневшую, всё ещё мысленно пребывавшую в этом странном поединке без единого движения, куда-то прочь…

Этой ночью почти никто не спал. Все остались внизу, в гостиной, лишь на третьем этаже Запольский заперся со Стасем, да мне Рогов приказал сидеть в своей спальне и не высовываться. Ещё вернул амулет, позаимствовав у кого-то новую цепочку.

Я тоже не сомкнула глаз. Меня раздирали чувства, до того тщательно захороненные на дне души. Отчаяние и безысходность, бессилие от невозможности что-либо изменить. Что ни делай, как ни борись, а эта дрянь заберёт всех, всех! Хороший ты человек или плохой, осторожен или безрассуден — никому не уберечься… Теперь вот Стась… Его-то за что⁈

Или это моя вина, что не погнала его прочь, когда тот вызвался помочь? Ведь не слугам, не Саше — мне помочь! А я ещё злорадствовала, когда у Стася вдруг прорезалась воля возразить брату… дура! Зарекалась ведь сближаться с Ланскими! А сама того не заметила, как стала вести за собой младших, чувствуя ответственность, да ещё сама привязалась к ним.

Прорвалась накопившаяся усталость, изо всех щелей полезли запрятанные страхи, и я в какой-то момент разрыдалась не хуже Милочки, и следом мне вторила напуганная Тарья.

Ещё магия эта оставила после себя слабость, как после хорошей тренировки. Почти год эта сила никак не проявлялась, а тут — здравствуйте… Копилась, что ли? Но вот уж вовремя полезла наружу. Понять бы ещё, как вызывать её не только в моменты острых эмоциональных потрясений. И не только когда над моей жизнью нависает реальная угроза.

Чувствуя себя обязанной хоть как-то помочь Стасю, я несколько раз стучалась в его комнату. Запольский не пустил. Объяснил через дверь, что понятно станет лишь через восемь — десять часов, а пока чтоб никто и близко не подходил. От кашля за стенкой разрывалось сердце.

Около шести утра я услышала, как скрипнула дверь в коридоре, и бросилась наружу. Запольский мазнул по мне уставшим взглядом — тоже не спал. Я со страхом ждала ответа на незаданный вопрос. Вот он сейчас отведёт глаза, покачает головой…

Запольский едва заметно кивнул мне.

— Иди воду вскипяти. Горчичники да грудной сбор найду и принесу, а то запаковал уже всё.

Вниз мы спустились вместе, и к врачу тут же бросились домашние.

— Бронхит, — устало отмахнулся Запольский. — Неинфекционный. Добегался, дурень, распаренный да раздетый, вот и просквозило. С его-то астмой много не надо.

Я собиралась тенью скользнуть на кухню, но задержалась на несколько секунд, чтобы услышать это. И сразу была замечена Александром. Сквозь зубы он процедил, чеканя слова:

— Пошла. Вон. Из-за тебя же, твари, и бегал.

— Воду готовь, — поторопил меня Запольский. — И ещё пусть чай с душицей, чабрецом и солодкой заварят. Прогрею его, закутаем, да уже можно ехать.

Наскоро выпив чаю с бутербродами, мы наконец погрузились в машины, задержавшись с выездом на три часа. Стась выглядел здоровым, но напуганным больше прочих, и оттого бледным. Ни температуры, ни прочих симптомов промежутской дряни у него