Усадьба у края болот - Марина Иванова

и потёрся о ноги кот, совсем неразличимый в темноте, прыгнул на колени, ткнулся мордой в лицо, будто поддерживая или поддержки ища, кто их котов разберёт… Савелий с трудом поднял тяжёлую руку, погладил выгнутую спинку.

До чего ж измотал его приснившийся сон! От работы сроду так не уставал мастер, как от этого чудного сна. Тело, словно свинцом налитое, слушалось неохотно, голова болела, а к горлу тошнота подступала, но побороть её надо, непременно побороть, ведь даже до двери не дойти сейчас, ноги дрожат крупной дрожью, не слушаются. Снова повалился Савелий на тюфяк, снова утянуло его беспамятство. Но на этот раз без сновидений обошлось, в той тьме, куда он провалился, не было ничего.

Утром снова довелось проснуться от грохота. Не сразу понял Савелий, что в этот раз не кот безобразит, а стучится кто-то в запертую на засов дверь. А ещё ругается на чём свет стоит, вслух рассуждая, отчего же мастер так спать горазд, что из пушки не разбудить?

Превозмогая слабость, Савелий поднялся, держась за стену, с трудом преодолел несколько шагов до двери, отодвинул засов и резанул по глазам яркий солнечный свет. Савелий, охнув, зажмурился, прикрыл глаза рукой, и лишь потом обратился к Кузьме.

– Ты прости, Кузьма, что не открывал долго. Занемог я…

– Савелий, беда! – не обратив внимания на оправдания мастера, выкрикнул управляющий. – Мальчишка… Николай…

– Николаша? – осторожно уточнил Савелий, отнимая ладонь от лица и щуря слезящиеся глаза, – Что с ним?

– Он… сбежал ночью. Как-то раздобыл ключ от комнаты и сбежал, а с утра… его нашли мёртвым. Повесился он. На конюшне. Прямо на вожжах…

Об этой беде предупреждала Любава? В глазах потемнело, свет померк разом, будто свечу задули, Савелий обеими руками вцепился в косяк, лишь бы не упасть. Лишь бы не показать никому, насколько ему плохо. Но Кузьма заметил, посмотрел с подозрением, отступил на пару шагов.

– Лихорадит тебя, Савелий? Ты нынче в усадьбу не приходи. Не ровен час, заразишь кого… – и попятился, а отойдя на приличное расстояние, добавил, – Слышь, Савелий! И на работы не выходи, без тебя управимся!

Что ж, это кстати. Вернувшись в избу, Савелий подумал отстранённо, что надо бы травок заварить, способных быстро на ноги поставить, но сил не хватило, едва прикрыв дверь за собой, он, потеряв сознание, рухнул на пол, лицом вниз, напугав притихшего кота. А пришёл в себя, сил едва хватило до кровати доползти, лёг и провалился в глубокий сон.

Разбудил Савелия кот. Снова кот. Похоже, у него входит в привычку будить хозяина. Запрыгнул на кровать, полез под руки, подставляя под ладони голову.

– Что ж ты, морда кошачья, хочешь от меня? – проворчал мастер, проснувшись. – Из избы тебя выпустить что ли? – поднялся, по-стариковски кряхтя, открыл дверь. Но Уголёк из избы не пошёл, напротив, шмыгнул за печь, затаился там.

В печи стоял глиняный горшок с водой, Савелий хотел достать, заварить травы себе, но понял, что вода успела остыть. Снова пришлось печь растапливать, ждать, пока согреется вода.

– И впрямь хворь какая-то привязалась, – бормотал удивлённо мастер, заваривая сушёные травы в кружке. – А хворать никак нельзя… дело сделать надо, потом уж, как бог даст.

Залпом выпив горький отвар, Савелий вышел на улицу. Кот увязался за ним. Бежал рядом, тёрся о ноги, что-то рассказывал на своём, кошачьем…

Солнечный диск с неровными, будто оплавленными краями катился к закату, расплёскивая на болото тусклое вечернее золото. Болото не ценило. Болоту не нужен солнечный свет, оно поглощало его без остатка. Казалось, свет растворяется даже не в стоячей, затхлой воде, а не доходя до неё, уничтоженный дымкой серого тумана, клубящегося над трясиной.

Туман пока ещё не закрывал обзор полностью, унылый пейзаж сквозь лёгкую дымку казался зловещим. Уродливые, чахлые деревца тянули к небу чёрные изломанные ветви, кусты топорщились неровными щётками и над всем этим медленно, но неотвратимо погружалось в туман, окрашивая его красным, уставшее за длинный день солнце.

Туман сгущался, туман пополз на берег, опутал призрачными путами ноги стоявшего на берегу Савелия. Туман ласковым котёнком прижимался к нему, обнимал за колени. Зашипев, отскочил в безопасное место Уголёк. Среагировал на его шипение и человек. Моргнул и очнулся, тоже отступил, ускользая из объятий тумана.

– Проклятье! – прошептал человек, пятясь к избе. Подхватил на руки кота и зашагал, но не в избу, а в мастерскую, к своим зеркалам. Совсем немного времени осталось, всего-то несколько дней, и тогда он попытается загнать болотную тварь на такие глубины, что не выбраться ей самой, ежели не разбудит кто, ежели найдётся кто-то, готовый помочь злу в мир людской просочиться…

Никогда не сомневался мастер в своих возможностях, а вот сейчас усомнился, ведь и с тварью подобной ему доселе сталкиваться не приходилось. Хватит ли сил? Достаточно ли знаний и умений? Сдюжит ли? Коли нет, так и сам погибнет, и людей, возможно, погубит. Стоит ли пробовать? Может, как и советовала Любавушка, просто взять и уйти? Просто малодушно взять и уйти! Нет, он не сможет бросить всё вот так. Оставить на растерзание твари Егорку, ему, бедолаге и так вечно достаётся, Кузьму, хоть и не водили дружбы они с управляющим, а всё одно не чужой, Алексея… С Алексеем сложнее. Савелий нахмурился, думая о нём. Изменился барин, сильно изменился, и как знать, может под влиянием болота? Может, тварь его изменила? Или потери, что тоже не исключено. Жену потерял, дочку, теперь вот ещё и сына…

А разве сможет он, Савелий, оставить на растерзание твари Саню? Вспомнилось, как крутил мальчишка лохматой головой, смешно таращил глаза, когда Савелий рассказывал ему страшные сказки, морщил нос… С каким восторгом наблюдал малец за работой мастера, пытаясь перенять, повторять каждое движение ловких рук. Старательно, от усердия высунув кончик языка, вырезал узоры на дощечке, и счастливая улыбка озаряла лицо, когда начинало получаться. Так разве мог Савелий оставить его? Предательством станет его уход, вот чем.

Не оставит он людей, конечно. И попытается сойтись в битве с болотной тварью, а уж кто из той битвы победителем выйдет – бог весть…

Он стоял перед зеркалами, держал в руке чадящую свечу, придирчиво разглядывая знаки и символы, запрятанные средь узоров по поверхности рам, всё ли как надо? Ведь одна неточность – и все труды насмарку. Одна неточность – и сорвётся великое дело, самое, пожалуй, важное, в его неприкаянной жизни. А вспомнить сейчас, как всё начиналось… Ну услышал однажды в трактире историю о