Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

Есть только одна причина неверия – ум. Вначале кажется, что он что-то дает. Затем – что он всё разрушает. Но он разрушает только себя самого и ничего не дает.

〈Первая пол. 1930-х〉

18

Почему на страшном суде нельзя много говорить

Некоторые слова, например «Страшный суд», «вестники», можно понимать буквально или в переносном смысле, и я думаю, лучше буквально. Но может быть, еще лучше так: не пытаться объяснить всё, строить систему, но найти некоторую подробность и исследовать ее. Если что-либо существует или только предполагается существование некоторой вещи, я не стал бы доказывать это предположение. Я искал бы признаки или подробности этой предполагаемой вещи. Она существует по предположению, существование ее не может быть доказано, но некоторая подробность, относящаяся к этой вещи, может быть исследована. Существование некоторой подробности, относящееся к этой вещи, достовернее, чем существование этой вещи. Например, Страшный суд. Как он будет происходить? Это относится к существованию некоторой вещи, и об этом я ничего не знаю. Но я заметил некоторую подробность, относящуюся к этой вещи: на Страшном суде нельзя много говорить. Мне кажется, здесь есть три основания: в многословии есть нечестность или ложь. Если же это искусство, то опять ложь и на Страшном суде нельзя думать об искусстве – это несерьезно. Если же это рассуждение или убеждение – то это не умно. Я повторю подробнее эти три основания: предположим, что на Страшном суде я стану оправдываться. Это отвратительно и нечестно. Это первая ложь. Предположим, что я придумал красивую речь и произнес ее на Страшном суде. Это искусство. Это несерьезно – вторая ложь. Предположим, что я стану убеждать или доказывать кому-то, может быть Богу, что я должен бы поступить так, а не иначе. Я буду искать какие-то доказательства или доводы. Это напоминает спор: я заметил что-то и стал говорить. Другой тоже заметил и тоже начал говорить, и возник спор. К концу спора мы убедим друг друга или не убедим – это всё равно, но вдруг мы увидим, что не о чем спорить, то, что мы заметили, давно потерялось и мы даже не помним, что заметили. Я хочу сказать, что некоторая подробность не сохраняется во время спора в рассуждениях или при доказательствах. Мы можем узнать некоторые подробности, относящиеся к какой-то вещи, но теряем их, начиная рассуждать. Мы начинаем рассуждать, пытаясь перейти от некоторых подробностей к самой вещи. Я удивляюсь Мудрости, создавшей это.

На Страшном суде нельзя много говорить. Может быть, там надо сказать несколько слов. Например: я мог колоть руку гвоздем повыше кисти и не ощущать боли. Или: полпути я не оглядывался по сторонам и шел переулками. Может быть, при этом надо еще что-то сделать. Может быть, их надо только подумать, или их надо придумать еще до смерти, и хорошо умирать тому, кто их знает.

Еще у меня есть предположение, как там держаться: серьезно и с глупым и растерянным видом.

〈Первая пол. 1930-х〉

19

Учитель из фабзавуча

Когда на небо опустилась ночь

и сумрак наступил на город,

движения линий ослабели

и устал я.

О шелухе, оставшейся после истления ядра

1

И вот, когда наступил вечер, он сказал: «Вечером наступает подъем сил, приподнятость настроения, общее оживление и веселье, ныне же я устал, ядро истлело и чувство обветшало. Этим я хочу сказать, что то, что было, – того нет, то прошло, и вообще изобразить прехождение. Мне было бы печально и грустно, но мне не хватает приподнятости настроения, и если бы я мог хотеть, я хотел бы закричать». Он это сказал и сел на свое место, и мы сидели молча и ничего не говорили. Это было понятно и близко всем нам. Кто-то захотел сострить, но у него ничего не получилось.

Мы все прожили свою жизнь, конечно, никто из нас ничем не отличился, и прожили мы свою жизнь вяло и бледно, но наступившая тишина нас смутила, и мы не знали, чего мы хотели или, по выражению нашего Учителя, чего мы хотели хотеть.

Было тягостно и неловко, и мы сидели как деревянные истуканы, как каменные идолы, и никто не смел нарушить тягостного молчания, кроме неудачного остряка, впрочем также умолкнувшего после первой неудачной шутки.

Нам и до этого случалось собираться. Мы рассказывали грязные анекдоты, мы смеялись над собственной чистотой и своими увлечениями, наша неудачливость служила нам источником веселых, хотя и сухих, шуток. Учитель смеялся вместе с нами и рассказывал нам новые анекдоты. Но теперь мы поняли: смеясь над своими увлечениями и издеваясь над своей неудачливостью, мы хотели быть героями. И мы сидели убитые, так как мы ничего не смогли.

Так возникли наши собрания, наши вечера: двенадцать человек, потерявших ядро, а Учитель был тринадцатым.

Поздней ночью шел человек. Откуда он шел? Тайное горе сопровождало его. Он устал, и он думал о прошлом. Нерадостна была его жизнь, и он не знал, сам ли был виноват в этом или кто другой. Но он не роптал на Бога.

Многое могло быть, и он видит свои ошибки, и если бы мог – он исправил их – но поздно.

Его мучит мысль о непоправимости прошлого, и это убивает его энергию, но что убивало ее раньше?

И он думает о шелухе, оставшейся после истления ядра.

Нас было тринадцать таких. Мы все потеряли свое ядро – оно истлело, когда же мы опомнились – была шелуха.

2

Он был учителем чистописания в фабзавуче. Ученики шумели на его уроках, и начальство делало ему выговоры. Он был смирный, тихий и терпеливый, и когда учителя сбегались из соседних классов, привлекаемые криками его учеников, он думал о том, как он будет диктатором в Олигархии или заведующим фабзавуча и как тихо будут сидеть тогда его ученики.

3

В том, что говорил Учитель, была истина. Он говорил нам новые вещи, но они были скучны, не было огня в его речах. Ему не хватало приподнятости настроения, и его речи были истинны, но тусклы. Мы спали, и Учитель спал вместе с нами, но тайная боль угнетала нас. И мы ждали ночь, которая должна разбудить нас.

4

Нам и до этого случалось собираться. Мы собирались вечером, когда некуда было пойти. От пяти до одиннадцати вечера движение времени приобретает особый характер: исчезают события, время обнажается. Мы почувствовали ужас