Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

Учитель же говорил: «Вынесет ли человеческий желудок суррогат вместо хлеба? Вынесет ли человеческое сердце пустоту вместо чувства? Я хочу сказать, – продолжал он, – о пустоте в определенном случае, когда у тебя было что-либо близкое и оно изменило тебе и когда у тебя было что-нибудь близкое и ты изменил ему. И второе несравненно хуже первого. Во втором случае от вещи отделится видимость ее и останется вещь как первичное свойство – вещь невидимая и неслышимая, как раньше говорили – голый скелет. Видимость же отделится и улетит, и будет тоска по вторичности и отвращение и ненависть к первичности. Горе мне, горе мне, я потерял свою видимость».

– Эта речь слабовата, – сказали мы, – тебе случалось говорить и лучше. Подумаешь, видимость потерял, да на что она тебе? На хлеб не намажешь, с хлебом не съешь. Есть о чем плакать.

Но Учитель плакал, Учитель плакал горючими слезами. Он жалел себя, жалел свою загубленную молодость. И мы тихо, тихо-тихо, один за другим, осторожно начали подвывать ему: у-у-у, – подвывали мы Учителю.

9

Так говорил нам учитель чистописания из фабзавуча. И мы слушали его, затаив дыхание и содрогаясь от Ужаса. Мы представляли себе нашу жизнь, полную бессмысленных наслаждений, тоски и страдания, и нам казалось, что было два человека: манекен, ползавший тридцать или сорок лет свой длинный и скучный путь, и мы сейчас, которые ничего еще не сделали, но только начинали свой путь, тот же путь! – Манекен, которому предстоит еще ползти много лет.

И не было силы порвать время.

– Медленно тянется время, а когда посмотришь назад, еще медленнее, – продолжал Учитель, – и охватит вас грусть, и охватит вас тоска. И может, вы многое изменили бы, а скорее всего, отплюнетесь от прошлого. Необходимость его пожрала, необходимость пожрет и настоящее, тоску же никто не пожрет. Сама смерть ее не возьмет. – Спокойным и равнодушным голосом говорил Учитель. Мы затыкали уши, старались его не слушать, мы катались по полу, извиваясь в судорогах, мы кричали и визжали, но его тихий и мерный голос заглушал наши стенания. И мы покорились его скучному и тусклому голосу, мы покорились неизбежности, и сидели мы тихо, как дети.

И сидели мы тихо, как дети, и молчали, и слушали Учителя.

10

– Одна душа есть единственная, – сказал Учитель из фабзавуча, – и летает она по людям от одного к другому, как зайчик по стенам мелькает. И у кого она есть, тот живой, а у кого нет, ходит по улицам мертвый, бездушный, и с женой спит бездушный, и радуется и веселится бездушный, и радости и веселья нет, потому что нет души – душа гуляет по другим людям. И может, раз душа у кого бывает, а у кого и много раз.

Мы же сидели в большой полутемной серой пустой комнате. И была тьма, недостаточно светили две лампы: одна наверху, на потолке, другая на круглом столике. И сидели мы тихо, и молчали, и искали свою душу, и гадали, у кого она сейчас – может, ни у кого.

И сидели мы тихо и молчали, как со старой бабушкой сидели мы, с совсем старой одноглазой бабушкой…

〈 Первая пол. 1930-х 〉

Яков Друскин

Трактаты

Графика

20

Окрестности вещей

I.1. Существуют ли первоначально предметы, отделенные от меня? Нет, я начинаю с отделения: первоначально что-либо принадлежит мне. Затем я называю его этим, отделяю от того. То также принадлежит мне, отделяя это от того, я отделяю то от чего-либо, принадлежащего мне, отделяю то от себя. Это первое отделение. Всякое исследование подобно первому. Я имею сложное представление в результате многих отделений. Теперь я исследую не первое отделение, и не первое это или одно, но сложное представление, которое я имею. И здесь я увижу, что некоторые предметы отделяются скоро. Критерий: имеющее ко мне отношение.

2. В чем состоит ограниченность предметов?

Это отделено от того – вот первая граница. Но, может быть, еще раньше граница между тем и не-тем. Не то лишено всякой определенности. То – это что-либо, что я могу назвать, о чем могу сказать это. Но что-либо – до названия не существует – это несуществующее, имеющее некоторую реальность. Не то – вот как следует называть что-либо до названия. То – это уже полная реальность, то есть существующее, но реальность чего-либо больше, хотя оно и не существует. Это первое несоответствие проявляется в ограничении того. Первая граница – это способ. То существует и имеет способ существования, существование же без способа – это несуществующее. Но способ сам по себе, например, представления, мои названия – это снова несуществующее. В этом несуществующем уже нет никакой реальности. Например, когда я, называя что-либо, говорю «это», что-либо, которое должно быть названо, – первое несуществующее, имеющее реальность; некоторая определенность мгновения, когда я произношу: это – существующее; произнесенный же звук или записанные слова – второе несуществующее, лишенное реальности. Ты скажешь: как же, я слышал звук, видел слова, написанные на бумаге. Но когда ты услышал звук, увидел записанные на бумаге слова, у тебя явилось некоторое понимание, ты заметил некоторую определенность мгновения и случайно соединил его с звуком или записанными словами. Но звук прошел, и сейчас