Павел I - Коллектив авторов

показывался своей супруге. Вдруг около трех часов утра великая княгиня увидела его входящим к ней в сопровождении великого князя Константина. Оба они были в форме гатчинских полков, состоявших под командою Павла. Вид этих мундиров, запрещенных в Петербурге, потому что императрица не желала, чтобы ее внуки брали уроки – говоря ее собственным выражением – «прусского капорализма»[104], уничтожил в сердце великой княгини последнюю надежду на сохранение жизни императрицы. Она расплакалась: ей казалось, что она готовится перейти из приятного местопребывания в какой-то смирительный дом.

Под утро все получили приказание одеться в русские костюмы. Это значило, что кончина императрицы приближается. Однако весь день прошел в мучительной и долгой агонии, и великая Екатерина ни на одно мгновение не приходила в сознание. Агония кончилась около 11 часов вечера.

Тогда великий князь Александр пришел за женою и невесткой, чтобы свести их к новому императору. Он заставил их стать на колени, чтобы поцеловать его руку. В это время императрица Мария с большою расторопностью наблюдала за одеванием усопшей и за уборкой ее комнаты. Екатерина II была положена на постель и одета в домашнее платье.

Воцарение нового императора вселило ужас во все сердца. Одаренный всем, что нужно для того, чтобы быть великим государем и одним из самых обаятельных людей своей империи, он достиг лишь того, что возбуждал страх и отдалял от себя. У Павла была пылкая душа. Вследствие невозможности действовать его характер, вспыльчивый от природы, ожесточился. Он сделался подозрителен, суров и требователен до мелочей. Он уединился, проводил при дворе не более двух или трех месяцев в зиму, а все остальное время рассеевался от скуки, снедавшей его, в Гатчине формированием батальонов, которые он дисциплинировал по прусской системе. И эту невыносимую дисциплину он ввел не только среди своих солдат, но и среди сановников своего малого двора. Опоздание на одну минуту наказывалось военным арестом.

Следствием этих странностей было то, что его избегали настолько, насколько могли. Но тогда были еще слишком счастливы, так как отделывались лишь вспышками и арестами, а теперь уже дело шло о состоянии, ссылке и даже жизни.

Первые чины двора действительно были переменены, точно по мановению волшебного жезла. Все, что в течение 34 лет делало царствование Екатерины столь славным, рухнуло, и, по-видимому, Павел был проникнут лишь одною страстью – унизить свою мать, возвышая память своего отца…

Первым действием императора было приказание совершить заупокойную службу в Невской лавре, где находилась гробница Петра III. Он присутствовал на ней со всей семьей и всем двором. Он пожелал, чтобы гроб был открыт в его присутствии. В нем нашли лишь несколько костей, тем не менее он потребовал, чтобы каждый поцеловал их. Затем он приказал приготовить для этого праха великолепные похороны, и среди всевозможных церемоний, религиозных и военных, которые он мог только придумать, он велел перенести гроб во дворец, а сам пешком следовал за ним.

За две недели до этого я была назначена на дежурство к телу моей государыни. Его перенесли в Тронную залу. Я пришла туда и села у стены. В трех шагах от меня, облокотившись на камин, стоял камердинер Екатерины II, отчаяние которого несколько облегчило меня.

Все было обтянуто черным: потолок, стены, пол. Блестящий огонь в камине один лишь освещал эту комнату скорби. Кавалергарды, с их красными колетами[105] и серебряными касками, разместились группами, или облокотившись на свои карабины, или отдыхая на стульях.

Тяжелое молчание царило повсюду; его нарушали лишь рыдания и вздохи.

Подобное зрелище гармонировало с моим душевным настроением. В горе контрасты ужасны: они раздражают. Его горечь смягчается лишь тогда, когда встречаешь что-либо похожее на муку, которую сам испытываешь.

Неделю спустя после только что упомянутого дежурства у гроба в Тронной зале я была снова назначена на дежурство в Большой зале, в которой обыкновенно даются балы. Там был воздвигнут катафалк. Он имел форму ротонды с приподнятым куполом. Екатерина лежала в открытом гробе с золотой короной на голове. Императорская мантия покрывала ее до шеи. Вокруг горело шесть лампад; на ступенях, опершись на свое оружие, стояли кавалергарды.

<..> Тело императрицы и гроб Петра III были перенесены в крепость. После заупокойной обедни они были погребены в склепе их предшественников.

Едва был окончен погребальный обряд, как было получено приказание явиться ко двору. <..>

Когда император и императрица вышли, начались такие приседания, что император не успевал поднимать этот новый род карточных капуцинов2. Я была возмущена этим, и когда пришла моя очередь, я поклонилась, как кланялась обыкновенно, а только сделала вид, что взяла руку императора. Старые дамы выбранили меня за то, что я не подражала их приседаниям…

<..> Новый император далеко не разделял отвращения своей матери к раболепству. Напротив того, он до такой степени требовал его, что вокруг него все постоянно находились настороже.

Великий князь Александр и его супруга не были более счастливы при дворе, чем мы. Задолго до рассвета великого князя можно было уже видеть в приемной императора. Часто он проводил перед этим целый час в казармах своего полка. Парад, строевые учения поглощали все его утро. Он обедал наедине с великой княгиней. Затем время после полудня уходило или на новые поездки в казармы, или на исполнение приказаний, данных ему императором.

В семь часов следовало быть в гостиной его величества и ожидать его там, хотя обыкновенно он появлялся лишь к ужину, подававшемуся в девять часов. После ужина великий князь докладывал отцу о своих военных занятиях, а великая княгиня присутствовала в это время при ночном туалете императрицы. Одним словом, это была жизнь самая стеснительная, какую только можно представить себе.

Коронование было совершено тотчас же, как только глубокий траур позволил это.

В субботу перед Вербным воскресеньем, т. е. 28 марта 1797 г., двор совершил торжественный въезд в Москву. Кортеж был громадный. Войска стояли шпалерами[106] от Петровского до дворца Безбородки. Все гвардейские полки, как это принято в подобных случаях, были приведены из Петербурга. Император и его сыновья ехали верхом, императрица и великие княгини следовали за ними в огромной карете, приспособленной к тому, чтобы вместить их всех. Кортеж остановился у Кремля, причем императорская фамилия обошла соборы и поклонилась мощам. Затем кортеж снова двинулся далее и прибыл ко дворцу Безбородки к семи часам вечера, отправившись из Петровского в полдень. Но это было лишь остановочным пунктом, и, проведя несколько дней во дворце Безбородки, двор в среду на Страстной неделе переехал в Кремль, чтобы приготовиться к церемониям