Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

Француз

При проверке иностранного паспорта, выданного испанскими властями, было замечено в нем несколько подчисток. Особенно ясны были подправки в графе о летах и о профессии, где значилось, что предъявитель паспорта – художник-миниатюрист.

Задержанный предъявитель паспорта, молодой иностранец, прекрасно говорил по-французски и по-испански.

Он был страшно возмущен арестом, горячился, бегал из угла в угол, грозил, что как испанское правительство потребует удовлетворения за неправильное его задержание, так равно и он расправится со всеми по-испански за то, что посмели усомниться в правдивости его слов.

Заявляя, что сомнение в его личности с начала до конца является сплошным недоразумением, он объяснял, что подчистки, вероятно, были сделаны в паспорте при выдаче его.

– По всей вероятности, – говорил он, – писец ошибся, а потом, заметив свою ошибку, исправил ее. Написал на память года, а потом посмотрел на меня, спросил, сколько мне лет, и исправил. То же было и с профессией. Когда узнал, что я художник-миниатюрист, подчистил и написал. Я же не обратил на это никакого внимания и не замечал до сих пор. Нужно быть чиновником, чтобы замечать и обращать внимание на такие мелочи. Я же художник!

Ему предложили нарисовать что-нибудь, если он действительно художник. Молодой человек принял театральную позу, ответил, что недоверие к его словам заставляет его завернуться в плащ молчания, и сделал соответствующий жест, как бы закутывая себя плащом.

Ежедневно являясь к начальству с заявлением, он сначала говорил высокопарным языком о том, что никак не ожидал видеть такое несправедливое отношение к иностранцам в столь великой и огромной стране, как Россия, потом фигурально изображал в лицах, как его задерживали и расспрашивали в первый раз, и, наконец, начинал острить, говоря, что это дело Пруссии, а не России видеть в каждом иностранце, говорящем по-французски, шпиона.

Месяца через два получен был из Испании ответ, что паспорт был выдан старику-торговцу, который и по настоящее время благополучно проживает в своем родном городке, и что паспорт у него несколько месяцев тому назад был похищен из кармана на железной дороге.

Узнав об этом, называвший себя испанцем сразу как-то сгорбился и съежился, заскучал, стал угрюм и неразговорчив.

На предложенный ему вопрос, не желает ли он открыть свое настоящее звание, ответил, что теперь он и сам не знает, кто он такой.

Через несколько времени он вдруг опять преобразился. Стал болтать без умолку, хохотать, писать французские стихи. Попросил разрешить ему постричься и купить зеркало.

– Мне надоело притворяться угрюмым испанцем. Это не в моей натуре. Я настоящий француз и терпеть не могу скуки. Моя жизнь – это жизнь Робинзона, только с той разницей, что я жил не на неведомом диком острове, а всегда кочевал среди цивилизованных людей из города в город, из одной страны в другую. Среди женщин я всегда пользовался особенным успехом. Я начал свои победы с четырнадцати лет, когда бежал от родителей из Франции в Испанию. Вероятно, был бы великим художником, но никогда не мог окончить как следует портрета, потому что каждая женщина, с которой я писал (писал же только женские портреты), всегда в меня влюблялась и своими поцелуями мешала моему вдохновению и искусству. Истории с ревнивыми испанцами заставили меня бежать в Италию. Там ревновали не меньше испанцев. Одним словом, побывал во всех европейских государствах и наконец приехал в холодную, хладнокровную Россию, где предполагал развернуть свой талант и расцвести. И вдруг сразу такой прием. За решетку!

Наконец он вспомнил, что у него есть родители, и написал им письмо. Сообщая, что он находится среди северных медведей, он удивлялся, как его до сих пор не сожрали.

Прося прощение за свою бурно проведенную молодость, он делал выписки из поэтов и говорил, что он окончательно одичал в заключении, не видя ни одного небесного создания – женщины.

Письмо дышало лживостью и фальшью. Беспринципный, нравственно испорченный человек ярко обрисовался сам собою.

Скоро было установлено, что он француз-дезертир, совершивший, кстати, и кражу.

Когда ему было объявлено, что он передается французским властям для отправления на родину, он сильно заскучал и стал опять угрюмым испанцем.

Немец

– Зовут меня Карл. Родом – немец. Больше ничего не помню. Откуда я, кто мои родители, где я жил – ничего не помню. Вы, пожалуйста, не сердитесь на меня, ничего больше не помню. Называйте бродяга, Карл, немец и больше ничего! – так говорил, добродушно улыбаясь, крепкого сложения плотный мужчина, задержанный полицией без паспорта, во время обхода в ночлежном доме.

Содержась в тюрьме, он просил работы. Подчиняясь без всякого принуждения тюремному режиму, он охотно давал ответы на все вопросы до тех пор, пока они не касались его имени и происхождения. Здесь он, улыбаясь, повторял одно и то же: бродяга, Карл, немец. Ни следственная, ни прокурорская власть, несмотря на все доводы, не могли убедить его открыть свое истинное звание.

– Я ведь отлично знаю, какое наказание меня ожидает. Буду присужден в исправительное арестантское отделение на один год и затем меня пошлют в Сибирь. Что же? Там страна хорошая. Человек я здоровый, буду работать, не пропаду!

Предполагая в нем какого-нибудь скрывающегося каторжника, убийцу, им долго занимались, расспрашивали, собирали справки. Наконец отправили его в антропометрическое отделение. Там быстро установили его личность. Оказалось, что девять лет тому назад он отбыл наказание в исправительном арестантском отделении и затем, как прусский подданный, был выслан из пределов России и передан в распоряжение прусских властей.

Сначала он пробовал было убедить, что в антропометрическом отделении произошла ошибка, но, когда ему предъявлена была его же фотографическая карточка, снятая девять лет тому назад, он грустно опустил голову и заплакал.

Ему было объявлено, что, так как в России он в настоящее время никаких преступлений не совершил, он будет освобожден и выслан на родину в Пруссию.

Этого именно он и боялся. Он умолял сослать его куда угодно, подвергнуть какому угодно наказанию, только не высылать в Пруссию.

– Жизнь моя скверно сложилась, – объяснял он. – Зачем вам знать почему, но я пошел дурным путем. Мне уже сорок лет, я старый бродяга, привык красть и не могу уже исправиться. Я это отлично сознаю. Что же со мной будет, если я опять там попадусь! Помилуйте! Вы ведь не знаете наших законов, нашего обращения с арестантами. У нас не считаются они за людей. Девять лет тому назад я в Петербурге обокрал квартиру. Разломал двери, переломал во всех шкафах и сундуках замки, перепортил много вещей, все, что только мог, забрал с собой и сбыл за бесценок. За