Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

В нем есть всякие высшие учебные заведения, и, следовательно, должны быть и профессора китайского языка. Поэтому понять и разобрать, что объясняет неизвестный человек, могут только в одном лишь Петербурге. Вывод прямой: препроводить его в Петербург.

Желтолицая с узкими глазами и обрезанной косой небольшая фигурка не знает и не понимает, куда и зачем его ведут. Будет ли он подвергнут одной из китайских казней, распилят ли его живого надвое, раздавят ли между двумя жерновами, или цивилизованные русские придумают более утонченную казнь, он не знает, но думает, что во всяком случае будет плохо, так как его не освобождают и в сопровождении вооруженной стражи везут куда-то все дальше и дальше. Есть, впрочем, дают, и то хорошо!

Вот он и в Петербурге. Он чужд всей этой незнакомой обстановке, хотя постоянная пересылка из одного места в другое уже привычна ему и не производит особенного впечатления. Он не сознает, что достиг конечного пункта своего странствования. Знает он только одно, что опять он сидит за решеткой в тюрьме, по обстановке и пище хотя и лучше других, но более строгой, так как сидеть приходится в камере одиночной. Мертвенное лицо его выражает к окружающему тупое равнодушие, потухающие глаза едва смотрят. Туловище сгорблено, голова опущена вниз. Человек ли это или автомат – живая, фарфоровая китайская фигурка?!

Профессор китайского языка не мог его понять.

– Говорит он, по-видимому, по-китайски, – заявил он, – но на каком-то особом наречии, которого я не знаю. В настоящее время случайно находится здесь, – добавил он, – наш китайский консул, который понимает все наречия. Я попрошу его приехать.

Явился консул. Надо было видеть, что сделалось с китайцем, когда он услышал звуки родного языка, когда он почувствовал, что его понимают. Глаза его загорелись живым огнем, голова поднялась, стан выпрямился. На оживившемся просветлевшем лице его появилась веселая улыбка. Быстро полились короткие гортанные, хриплые звуки.

Невеселую историю он рассказал. Занимаясь сельским хозяйством, он безбедно жил на своем хуторе в пределах Северного Китая. Однажды ночью, когда он был на пастбище со своим скотом, он издали увидел свой хутор в огне. Он полетел домой и попал прямо в руки разбойников. Хутор был сожжен, имущество все разграблено, жена и дети убиты. В ответ на жалобы и крики он получил порцию бамбуковых палок. Заставив его указать пастбище, они забрали и скот. Затем обрезали ему косу, связали руки и повели с собой. Через несколько дней, во время нападения разбойников на такого же, как и он, мирного хуторянина, он воспользовался ослаблением за ним надзора и бежал. Боясь погони и не ожидая ничего хорошего от своих сородичей, он перешел русскую границу и пошел на север без всякой определенной цели. Шел он все дальше и дальше, до тех пор, пока не задержали.

Сомнения в том, что он китаец, не было никакого. Правдив ли был его рассказ или вымышлен, проверить было невозможно, да и не было никакой в том необходимости. Так как преступлений в пределах России никаких он не совершал, он был освобожден и передан в распоряжение китайских властей.

Какова была дальнейшая судьба этого китайца и нашел ли он успокоение среди своих сородичей, от которых раньше спасался, – неизвестно.

Грек

– Кто это там воет? Операцию кому-нибудь делают?

– Да нет! Это грек. Как только услышит, что идет кто-нибудь из начальствующих лиц, так сейчас и начнет завывать, чтобы обратить на себя внимание. Бились мы с ним, бились, никак усмирить его не можем. Да и что со стариком делать? Ему за семьдесят лет, перевели наконец в тюремную больницу, куда начальство реже ходит.

С седыми, коротко остриженными волосами, с сожженным южным солнцем характерным лицом, высокая старческая фигура при приближении к нему начальства, сложив крестообразно руки на груди, быстро бросилась на колени и стала отбивать земные поклоны.

Задержан он был на улице за прошение милостыни. Паспорта у него не было. Кроме книжки, которую он держал в руках (как оказалось – роман на немецком языке, без заглавного листа), имущества также не было никакого. Говорил только по-гречески и по-итальянски.

Прищурив плутовато бегающие глаза, старик долго и красноречиво, преимущественно на итальянском языке, старался убедить каждого, что он не грек, а турок, хотя и православный. Вся его продолжительная речь сводилась к одной просьбе выслать его немедленно в Турцию. В Грецию же он умолял ни в каком случай его не высылать, так как все греки его заклятые враги. Он рассказывал, что всю свою жизнь он прожил в Турции и в последнее время в течение многих лет безвыездно жил в Константинополе. Почувствовав приближение дряхлости, он захотел разыскать своего родного брата, который несколько лет тому назад уехал из Константинополя торговать в Москву. Не получая никакого ответа на свои письма и не имея о нем никаких сведений, он решился лично разыскать его в России. Не успел он в Одессе сойти с парохода на берег, как неизвестные люди ограбили его, отняв у него и деньги, и паспорт. Несмотря на это, он пробрался-таки до Москвы. Не разыскав там брата, он сообразил, что брат, вероятно, переехал в Вену. Поэтому он и направил свой путь туда через Петербург. Здесь он стал разыскивать турецкое консульство, но его никто не понимал. Задержан он был лишь по простому недоразумению. Встретив на улице двух дам, он стал очень вежливо просить их указать ему дом турецкого посольства. Они не поняли его, так как он говорил по-итальянски, вероятно, подумали, что он просит подаяния, и дали ему каждая по серебряной монете. По несчастью, это недоразумение заметил городовой и почему-то арестовал его.

Окончив рассказ, очень часто варьируемый разными другими подробностями, старик обыкновенно опять становился на колени и просил отпустить его или переслать в Турцию.

При уходе начальствующих лиц он начинал опять дико тянуть одну высокую ноту до тех пор, пока начальство не скрывалось с глаз. Тогда он успокаивался и принимался за писание прошений. Писал он по-гречески длинно и пространно на нескольких листах и все прошения посылал турецкому консулу. Писал он ежедневно. Подписывался каждый раз другим именем. На вопрос, которое имя его настоящее, объяснял, что все имена настоящие, так как он подписывается иногда лично ему принадлежащим именем, а в другой раз именем одного из своих знаменитых предков.

Надоел он и больным и здоровым неимоверно, так как справки собирались очень долго. Наконец было установлено, что он грек, скрывшийся с родины после совершения простой незначительной кражи. В конце концов ему все-таки пришлось ехать не в Турцию, а на родину, куда он так