Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

эту крупную кражу я отсидел в исправительном арестантском отделении один год. За все время, пока я был в тюрьме, мне никто грубого слова не сказал. Кормили хорошо, и я заработал еще деньги на ткацком станке. Одним словом, я чувствовал себя не в тюрьме, а в хорошей гостинице. Выслали потом меня на родину. Там я украл вещей на двадцать марок из сундука, к которому подобрал ключ. Взлома не было. И знаете, к какому наказанию меня присудили? Я отбыл семь лет каторжных работ в рабочем доме. Если работы называются каторжными, то наши исполнительные немцы и стараются в точности сделать сущею каторгою не только работы, но и самую жизнь. Только мое крепкое сложение и здоровье могло вынести работу, которая под силу лишь доброй лошади. А обращение с каторжниками? Наказания? Если на свободе, на улице представителю власти при малейшем неповиновении ничего не стоит оглушить вас ударом, то можете себе представить, что делается в тюрьме, при системе молчания. А карцер? Здесь и понятия не имеют о тех особенно приспособленных клетушках, где ни сесть, ни лечь нельзя… Не видеть мне больше уже никогда России, где живут такие добрые люди. Как уже сказал, я исправиться не могу и потому скоро попадусь там. Здоровье мое не то теперь. Второй раз немецкой каторги я уже не вынесу!..

Австриец

Если проходит какой бедняк через русское селение и попросит подаяния, ему дадут, что могут. Если он сам при этом не пожелает вступить в разговоры, к нему не станут приставать с расспросами, кто он такой, откуда и куда идет. Но если человек бродит все вокруг да около, присматривается к чему-то и сам не говорит, что ему нужно, поневоле поинтересуются, откуда и зачем он сюда попал.

В пограничной с Австрией губернии, недалеко от границы, местными крестьянами был замечен какой-то иностранец, который в большинстве случаев спал в поле подле стога сена, днем же присматривался к обучению и маневрам солдат. Он ничем не занимался, работы не просил, избегал людей и бродил исключительно в местах расположения войск. Так как он бродил в районе не более двадцати верст и не уходил дальше, на него было обращено внимание и сообщено властям. Паспорта у него не оказалось, и он не хотел ничего объяснять. Выражаясь плохо по-русски, он говорил только, что он иностранец, но кто он такой и откуда, не желал говорить. Тогда к нему предъявлено было обвинение в бродяжестве. Заключенный под стражу, на допросе у судебного следователя он заявил, что он рядовой австрийского гусарского полка, из которого дезертировал вследствие тяжести службы и дурного с ним обращения.

Ввиду переполнения местной тюрьмы, впредь до выяснения его личности и наведения справок через министерство иностранных дел, он был отправлен в Уфимскую губернию под надзор полиции. По доставлении на место в течение некоторого времени он работал на заводах, а затем внезапно скрылся. Скоро, однако, был пойман, и, так как к тому времени пришел ответ из Австрии, что он действительно дезертир, он был выдан австрийским властям.

Через несколько месяцев в Петербург был доставлен задержанный в той же губернии без письменного вида неизвестный, называвший себя петербургским ремесленником.

Конечно, он Петербурга никогда не видал и ремесленником никогда не был. Сначала он поинтересовался узнать, к какому наказанию и с какими последствиями он будет присужден за бродяжество, а затем объяснил, что он один раз уже был задержан в пределах России и выслан на родину в полк. Теперь он говорил, что бежал вторично, желая избежать насмешек товарищей, которые не знали для него другого названия, как беглый.

Он вновь был отправлен в Австрию. Насколько правдив был его рассказ, неизвестно, но производил он впечатление не бродяги или дезертира, а шпиона.

Итальянец

Глубокою осенью в Петербурге, во время сильного дождя, внимание прохожих невольно останавливалось на красивом юноше-итальянце лет шестнадцати. Совершенно мокрый легкий летний костюм облипал его тщедушное тело. Во ввалившихся в орбиты черных глазах блестел лихорадочный огонь, на смуглых щеках выступал болезненный румянец. Он молча протягивал руку, и редкий прохожий не опускал в нее монеты. Скоро он обратил на себя внимание полиции и был арестован.

Назвал он себя известным именем из селения Изернии в Италии и сказал, что паспорт его находится у хозяина-шарманщика, проживающего в Царском Селе.

Собранными справками объяснение его не подтвердилось. В Царском Селе шарманщика не оказалось, а из Италии уведомили, что такого имени, каким он называл себя, там никто не слыхал.

К нему предъявлено было обвинение в бродяжестве. Тогда он рассказал свою грустную историю.

Родители его итальянцы. Родился он в Англии, в Шеффилде, куда переселился его отец-художник, получив работу на фабрике обоев.

Из Шеффилда они переехали в Глазго, где отец умер. После его смерти остались кое-какие сбережения, и они с матерью сначала прожили некоторое время в Лондоне, попали затем в Париж и наконец, когда стали впадать в нищету, поселились в деревне Сан-Джузеппо в Италии.

Однажды, когда он сидел на улице около своего дома и играл на гармониуме, к нему подошел неизвестный итальянец, послушал его игру и стал расспрашивать об их средствах и семейном положении. На их разговор вышла мать, которая стала жаловаться на судьбу. Тогда прохожий стал рассказывать о том, как легко добываются деньги в России, куда он ежегодно ездит с труппой артистов. В конце концов он предложил взять с собой его как артиста на гармониуме. Мать сначала не соглашалась, а затем заключила с ним условие, по которому он принимал на себя дорожные расходы и содержание и, кроме того, обязался высылать матери ежемесячно по двадцать франков.

Вся труппа их состояла из хозяина, его и третьего мальчика, игравшего на шарманке и получавшего двадцать пять франков в месяц. Паспорта их хранились у хозяина, который по приезде в Россию велел называться им именами знаменитых итальянских композиторов.

В Петербурге они разделились, и каждый ходил отдельно по дворам. Его игра привлекала мало слушателей, и он собирал мало денег. За это хозяин стал его бить. Он обратился с жалобой к итальянскому консулу. Последствием этой жалобы было только то, что хозяин прибил его еще больнее и объявил, что за следующую жалобу взыщет с его матери пятьсот франков штрафа.

Из Петербурга они переехали в Царское Село. Там он в первый раз собрал еще меньше денег. Хозяин опять побил его. Он сбежал, но был пойман и сильно избит. Во время нанесения побоев, нечаянно, хозяин испортил его гармониум. С разрешения хозяина