Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

Опять стали искать его хозяина, но нигде не нашли. Вероятно, он выбыл на родину.

Пока пошли о нем новые справки, мальчик был помещен в тюремную больницу. Бедному не пришлось возвратиться к своей матери на родину. Он не перенес сурового климата и в начале зимы умер.

Перс

По всем людным местам из дома в дом переходит в монашеской одежде странник. В руках, в черном кожаном переплете, книжка с золотым крестом, по которой он собирает подаяние. Одним говорит, что в селении близ Иерусалима злодеи-турки сожгли православную церковь и он командирован иерусалимским патриархом делать сбор на построение новой церкви; другим, что собирает на колокол, который разбили те же нехристи-турки. В карманах у него богатая коллекция образков, крестиков, роговых сердечек, четок, разнообразных пузырьков с маслом из святых мест и водой из Иордана и цветных камешков со двора иерусалимского храма. Объясняя ломаным языком, что он говорит по-персидски, халдейски и турецки, он рассказывал о нуждах монастыря, зверствах турок и о блаженстве в будущей жизни для тех, кто не поскупится подаянием.

Во избежание подозрения, что он собирает деньги на свои личные нужды, неграмотным он показывал искусно сделанную на обеих руках татуировку, изображающую кресты, головки херувимов и терновый венец; грамотным же предъявлял удостоверение за подписью и с печатью патриарха, кстати сказать давно умершего.

По заграничному паспорту он значился турецким подданным. Дела его шли довольно бойко, пока с ним не случилось маленькое недоразумение. Один из купивших у него пузырек с маслом стал упрекать его в обмане, говоря, что масло сильно пахнет керосином. Сначала он стал говорить, что это произошло от недостатка веры, а потом на дальнейшие упреки произнес ругательство. Оскорбленный заявил о случившемся полиции. Приглашенный в полицейский участок, он стал давать сбивчивые объяснения, в паспорте оказались неточности и подчистки, и он был арестован.

При обыске у него были найдены письма довольно любопытного содержания. Какой-то отставной писарь требовал от него вознаграждения за оказанные услуги и давал отчет о своей деятельности, говоря, что образки и печатные благодарности от имени патриарха по сообщенным адресам посланы. Заканчивая письмо, сообщник спрашивал, все ли обстоит благополучно и не нужно ли переменить паспорт, добавляя, что паспорт на имя французского или греческого подданного можно приобрести в Одессе за сорок-пятьдесят рублей.

Содержась под стражею, странник держал себя с достоинством, продолжал утверждать, что он монах, и постоянно читал Евангелие на халдейском языке.

Когда было наконец установлено, что он разорившийся торговец-перс из Курдистана, он сознался, что никогда к духовному сословию не принадлежал, но тем не менее своего сообщника не выдал. Хотя он и не отрицал того обстоятельства, что деньги собирал не на церковь, а на собственные нужды, тем не менее говорил, что книжку для пожертвований ему подарил неизвестный человек, а что образки, крестики и прочие вещи он приобрел для подарков родным и знакомым. Что же касается паспорта, то он, как человек благонамеренный, приобрел привычку всегда иметь при себе паспорт и поэтому, когда у него однажды собственный паспорт украли, он немедленно купил у неизвестного другой.

Индеец

В Кронштадте с американского корабля несколько матросов кутили в трактире. Один из них, по-видимому хорошо знавший русские обычаи, требовал водки, русских закусок и самовар. В конце концов этот руководитель напился до бесчувствия и улегся спать на берегу. Когда он проснулся на другой день, его корабля уже не было: он ушел. Матрос с отчаяния заплакал. Его стали расспрашивать. Он сначала раскрыл было рот, потом замолчал. Осмотрел карманы – пусты, опять заплакал. Подошел полицейский. На его расспросы матрос, хитро улыбаясь, стал говорить на каком-то неизвестном языке. Спросили паспорт – знаками показал, что на корабле. Тогда стали добиваться, какой он национальности, и не могли добиться. Говорил он что-то, но что именно – никто не мог разобрать. Пробовали говорить с ним и по-английски, и по-немецки, и по-французски, но он в ответ произносил лишь какие-то особенные гортанные звуки. Наконец нашелся матрос, который объяснил, что он произносит слова на сингалезском наречии.

– Ты что же, индеец? – задали вопрос.

Матрос радостно замахал головой.

Индеец-то индеец, только какой-то подозрительный. И обличье русское, и крест на шее. На всякий случай, как беспаспортного, посадили и стали добиваться, кто он такой.

Для наведения справок он был препровожден в Петербург.

По выражению его лица и глазам можно было заметить, что он понимает по-русски, но на все предлагавшиеся ему вопросы он отвечал по-сингалезски. Хотя название его корабля было известно, но куда он ушел, никто не знал. Справки затянулись.

Прошло месяца два, и индейцу надоело молчать.

– Нельзя ли, брат, как-нибудь водки достать? – обратился он однажды к вошедшему к нему служителю.

– Вона! Как ты чисто насчет водки научился говорить по-русски. А у вас разве водку пьют?

– Не меньше вашего, и пьют так же чисто, как и говорят по-русски, потому в нашей деревне не нехристи живут, а народ православный.

– А где твоя деревня?

– Калужской губернии.

Индеец рассказал чистосердечно свои похождения. В качестве плотника он поехал с артелью на постройки в один из крупных американских центров. В хороших плотниках там нуждаются, и артель зарабатывала большие деньги. Переходя с одной постройки на другую, вся артель жила в полном достатке и копила деньги. Так прожил он около двух лет. Понемногу он научился понимать по-английски и по-сингалезски, так как они работали с сингалезами. Временами его грызла тоска по родине, и тогда он напивался до бесчувствия. Однажды он сидел на берегу и, под влиянием винных паров, плакал, глядя на уходящие корабли. К нему подошел капитан корабля, объяснил, что он нуждается в матросе, и предложил ему поехать. Сгоряча он согласился. Хотел было он пойти за паспортом и за расчетом в артель, но капитан объявил, что пароход уезжает немедленно. Он махнул рукой и поехал. Нелегка была работа кочегара, на которую он попал. Дорогою он успел одуматься и решил возвратиться в Америку за получением из артели принадлежащих ему денег. Когда приехали в Кронштадт, он с радости, что попал на русскую землю, напился и прозевал свой корабль. Не открывал своего звания и не говорил, кто именно он такой, надеясь, что его отправят обратно в Америку, куда доехать у него теперь нет средств. Убедившись, что в Америку на казенный счет ему не попасть, он и решился открыть свое звание, чтобы попасть на родину в деревню. Там