Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

«он [Алексеев] был настолько осведомлен, что делался косвенным участником»[449]. И в самом деле, генерал не присоединился к заговору, но знал о нем и ничего не предпринимал, чтобы его пресечь. Об этом стоит помнить, когда мы начнем подробно разбирать драматичные события, связанные с отречением императора и Февральской революцией.

Стоит заметить, что не имеет значения, участвовали ли либералы в заговоре: большинство из них знали о нем и были готовы взять под контроль правительство, как только разразится революция. И все же Милюков и умеренные кадеты не присоединились к Гучкову, опасаясь, что мятеж в верхах приведет к народной революции. 3 февраля Энгельгардт обсуждал возможность дворцового переворота с Шингаревым и Милюковым. Они перебрали всех, кто мог бы его возглавить; среди прочих звучали имена Львова, Гучкова, Поливанова, а также самих Милюкова и Шингарева. Последний не захотел участвовать в насилии, а вот Энгельгардту идея понравилась. «Было решено заставить мальчика [цесаревича Алексея] подписать документ, заранее подготовленный, – позже рассказывал политик на допросе, – и сформировать [правящий] совет при нем, составленный из Родзянко и Поливанова, а также министров князя Львова, Милюкова и Гучкова»[450].

Прошли и две другие встречи «публичных людей», где обсуждался переворот: одна – 20 февраля в ресторане «Медведь», вторая – 21 февраля на конспиративной квартире, которую Гучков снимал на Троицкой улице. Милюков и Шидловский заявили, что им не стоит активно участвовать в мятеже, пока не уляжется шумиха. Но сторонники переворота настаивали, чтобы те возглавили процесс, ведь если лидером станет кто-то еще, выгоды от переворота им не видать. «Охотник шкурой убитого медведя не поделится», – рассуждали они. План заговорщиков приобрел определенные очертания: 22 февраля Николай уехал в Могилев, а значит, к активным действиям предполагалось перейти в начале марта[451]. Заговорщикам сообщили, когда император собирался возвращаться в Царское Село и какой дорогой планировал поехать, хотя мы до сих пор и не знаем, как именно они заполучили эту информацию.

Еще в начале февраля Терещенко встретился с Сандро, чтобы узнать, захочет ли тот участвовать в заговоре. Великий князь решительно отказался, сославшись на то, что не может нарушить клятву верности, данную царю. Тем не менее о готовящемся заговоре он узнал[452].

Военное командование все отчетливее понимало, что мятеж (неважно какой) неизбежен. Как мы уже знаем, Алексеев еще во время беседы с Гучковым в Севастополе сказал, что хотя сам участвовать в перевороте не станет, но и мешать ему тоже не будет[453]. Предположительно, другим очевидцем той же встречи был Антон Иванович Деникин, позже сражавшийся на стороне белых под командованием Алексеева. «В Севастополь к больному Алексееву приехали представители некоторых думских и общественных кругов. Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот, – писал Деникин. – Алексеев в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны […] и просил во имя сохранения армии не делать этого шага». Позже те же депутаты отправились побеседовать с Рузским и Брусиловым, одобрившими идею переворота. Подробности держались в секрете, но основная задумка совпадала с планом Гучкова[454]. По слухам, после революции Рузский заявил, что если бы он знал о таком заговоре, то непременно бы к нему присоединился. А Брусилов, как мы помним, и вовсе однажды сказал: «Если придется выбирать между царем и Россией – я пойду за Россией». Поговаривали, что и генерал Балтийского флота Адриан Непенин не спал ночами, обдумывая, как свергнуть царя[455].

Даже великий князь Николай Николаевич, пусть и отказался присоединиться к заговору Львова, два дня обдумывал его предложение. Кажется, верховное командование имело смутное представление о готовящемся мятеже и одобряло саму идею, однако участвовать в нем лично отказывалось. Важно помнить, что к тому моменту высшие военные чины уже были верны не царю, а Родине, поэтому мысленно приготовились выбросить за борт самодержца, которого клялись защищать ценой своей жизни.

Что интересно, в полиции и правительстве тоже знали о существовании заговоров, хоть и без подробностей. 19 января генерал-майор Константин Глобачев, начальник Охранного отделения, доложил Хабалову, что «доморощенные Юань-Шикаи»[456] в лице Гучкова, Коновалова и Львова собирались воспользоваться существующей обстановкой в личных интересах. Через неделю Глобачев написал более подробно, что группа под предводительством Гучкова, Львова, Сергея Третьякова (московского предпринимателя и члена Прогрессивной партии), Коновалова и Михаила Федорова

«считает мечты о захвате власти при содействии демонстративно выступивших масс населения неосуществимыми и все свои надежды и упования основывает на исключительной уверенности в неизбежности “в самом ближайшем будущем” дворцового переворота, поддержанного всего-навсего лишь одной-двумя сочувствующими этому перевороту воинскими частями»[457].

Николай подумывал арестовать центральную фигуру лагеря заговорщиков – Гучкова, – но Протопопов, уверенный, что это может привести к более серьезной реакции, нежели простые интриги, отговорил императора[458]. Таким образом, органы безопасности знали о существовании заговоров, но ничего не могли предпринять, что можно считать еще одним признаком бессилия системы.

Стоит обратить внимание и на то, насколько широкий срез общества (даже те, кто выступал за монархию) смирился с возможным дворцовым переворотом, посчитав его наименьшим злом. Как уже упоминалось, Михень сама однажды предложила Родзянко избавиться от царицы силой. Великие князья Николай и Александр Михайловичи заговаривали о перевороте ни много ни мало с самим прокурором Петроградской судебной палаты – а тот даже не стал скрывать, что ему эта идея кажется привлекательной[459].

На перепутье, под давлением недовольной знати находился и Родзянко. Консерваторы, предчувствуя надвигающийся шторм, видели в его умеренных взглядах последний и единственный оплот надежды. А председатель Думы, в свою очередь, стремился укрепить собственный авторитет в кругах аристократии, чтобы компенсировать слабеющую популярность среди либералов. Великий князь Михаил стал для него мостиком к остальным великим князьям.

Утром 14 февраля Родзянко поспешил к исполняющему обязанности начальника штаба генералу Гурко, который как раз оказался в Петрограде, и сообщил, что у него есть достоверная информация о плане дворцового переворота. Гурко немедленно отправился на поезде в Царское Село и попросил у царя аудиенции. Один из придворных политиков, З. В. Арапов, в тот момент находился в соседней комнате. Первые пятнадцать минут было тихо, а потом раздался громогласный возглас Гурко: «Ваше Императорское Величество, вы добровольно готовите себе виселицу. Не забывайте, что чернь церемониться не станет. Вы губите семью и себя». Ответа царя не было слышно, но через несколько секунд Гурко выскочил из кабинета бледный и потрясенный, пробормотав: «Сорвалось!»[460]

Все, кто пытался посоветовать царю, как избежать возможного переворота, были поражены упрямством и спокойствием, с которыми Николай отвергал любые предложения. Многие чувствовали, будто от