Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

монарха их отделяет невидимая стена и государь не понимает, что ему говорят. В какой-то мере они были правы: после убийства Распутина Николай существовал в мире, далеком от реального. Свои обязанности царь воспринимал как нечто глубоко личное. Он не мог отделить политику от собственных убеждений и религиозных представлений. Критики предлагали альтернативу – пойти на компромисс с Думой, но для императора это было просто невообразимо, потому что шло вразрез с его представлениями о себе и власти. Он не мог пойти на такое, не предав свой священный обет перед Богом. В представлении об этом Николай и Александра оставались едины.

Теперь все внимание было сосредоточено на открытии Думы, запланированном на 14 февраля. Умеренные представители революционных партий, которые благодаря Центральному военно-промышленному комитету оказались под крылом Гучкова, Терещенко и Коновалова, настолько радикализировались, что призвали устроить в этот день забастовку. По их мнению, так либералы смогли бы объединиться и свергнуть правительство. Однако решительные сторонники революции, в том числе большевики, не доверяли либералам, поэтому не поддержали этот призыв и предложили устроить демонстрацию в другой день. Протопопов так встревожился, что принял меры предосторожности: арестовал лидеров умеренных социалистов, чтобы те не устроили митинг. Милюков тоже ощущал приближение революции, а потому опубликовал в кадетской газете «Речь» заметку, где просил рабочих не устраивать демонстраций; рядом разместили предупреждение Хабалова о том, что участие в подобных сборищах будет сурово наказываться. Разногласия революционных партий, предпринятые Протопоповым меры и официальное предупреждение Хабалова умерили пыл рабочих, и 14 февраля демонстрация напротив Таврического дворца не состоялась. Протопопов и Милюков вздохнули с облегчением.

В итоге день прошел спокойно, и Николай решил, что все встревоженные посетители были просто паникерами. Его впечатлило, какие мудрые советы дает Протопопов и как прекрасно обеспечивается охрана Петрограда. Царь был уверен, что, несмотря на усиливавшуюся критику, Дума не присоединится к революции, пока идет война, а армия так уж точно останется ему верна[461].

19 февраля император решил отправиться из Царского Села в Ставку, чтобы продолжить исполнять обязанности Верховного главнокомандующего. Отмахнувшись от дворцового коменданта, который советовал ему не покидать столицу в тот момент, когда политическая ситуация могла в любую минуту достигнуть точки кипения, Николай доверился Протопопову. Тот твердил императору, что ничего не случится и все меры, необходимые для обеспечения безопасности, приняты.

20 февраля царь принял Голицына и передал ему указ о приостановке работы Думы; дата в документе не была проставлена: ее председатель Совета министров мог выбрать по своему усмотрению[462]. За день до отъезда Николай снова встретился с Протопоповым, который еще раз подтвердил, что в Петрограде обстановка спокойная, и пожелал государю приятного пути. Как писала Е. М. Альмединген, «в конце февраля 1917 г. императору вовсе не требовалось ехать в Могилев. Проблем на фронте не было, а планы весеннего наступления уже составили»[463]. Возможно, Николай сделал это по наставлению генерала Алексеева, который хотел изолировать императора от Александры. Или же он просто устал от постоянных нравоучений супруги, требовавшей от него твердости, а потому хотел отдохнуть от мелких государственных дел и жены, неустанно напоминавшей ему вести себя как подобает истинному самодержцу[464].

22 февраля, солнечным морозным днем, Николай покинул Царское Село, где провел два месяца. Завтрак прошел в компании великого князя Михаила. Это стало последней встречей братьев перед отречением Николая. Когда царь с супругой выходили из дворца, солдаты Собственного Его Императорского Величества Конвоя и Лейб-гвардейского полка, а также служащие дворцовой полиции выстроились у ворот и хором прокричали: «Здоровия желаем Ваше Императорское Величество!» По пути к железнодорожной станции Николай с Александрой заглянули в Знаменскую церковь, чтобы приложиться к иконе Божьей Матери. Позже, на перроне, императрица поцеловала мужа. Это был последний раз, когда она видела его императором. За платформой сверкал золотом купол Феодоровского собора[465], а вокруг разносился колокольный звон[466].

После слезного прощания Александра пошла в Знаменскую церковь помолиться перед возвращением во дворец. Она провела там долгое время, плача от дурного предчувствия[467]. В ту ночь она написала Николаю: «Мой драгоценный! С тоской и глубокой тревогой я отпустила тебя одного без нашего милого, нежного Бэби. Что я могу сделать? Только молиться и молиться! Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя – так Он еще ближе к нам. Но все же как хочется услышать Его утешающий и ободряющий голос!» А затем она снова завела привычную песнь о том, что Николаю надобно быть твердым и не бояться пригрозить окружающим кнутом, чтобы боялись[468].

Государь знал, что за приторными словами любви супруга прячет острые клыки осуждения и упрека. Еще долго после того, как «святого старца» убили, паре приходилось жить в тени Распутина. У Николая не нашлось смелости перечить жене. Он лишь хотел сбежать, чтобы исполнять свой долг, хотя тот и был синекурой – всего лишь ролью, освобождавшей царя от постоянных визитов и докладов министров, нудных нотаций жены и мрачного призрака убитого мистика.

По пути в Ставку Николай отправил жене телеграмму: «Едем хорошо. Мысленно со всеми. Одиноко и скучно. Очень благодарю за письма. Обнимаю всех. Спокойной ночи. Ники»[469]. А в дневнике он написал: «Читал, скучал и отдыхал; не выходил из-за кашля»[470]. На следующий день, 23 февраля, император проснулся в Смоленске, читал французскую книгу о Юлии Цезаре и к трем часам дня прибыл в Могилев[471]. Когда его телеграмма дошла до Царского Села, рабочие на Выборгской стороне Петрограда уже вышли на улицы, требуя хлеба. Началась Февральская революция.

Часть II

Отречения

Тиран никогда не может быть уверен, что его любят… ни от кого не бывает столько покушений, как от тех, кто притворяется особенно любящим…

КСЕНОФОНТ. ГИЕРОН

Если есть в этом собрании кто-нибудь, нежно любивший Цезаря, то я скажу ему, что Брут любил Цезаря не меньше его. И если он затем спросит меня, как же Брут восстал на Цезаря, то вот мой ответ: не потому я восстал, что меньше любил Цезаря, а потому, что больше любил Рим[472].

У. ШЕКСПИР. ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ

Глава 5

Революция в Петрограде

23 февраля в три часа дня царь прибыл на вокзал Могилева и поехал в штаб встретиться с генерал-адъютантом Михаилом Алексеевым. После получасовой беседы Николай отправился в свою резиденцию в губернаторском доме. Там его ждало письмо от Александры, в котором она рассказывала, что Ольга и Алексей заболели корью. Царь скучал по