Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

относилась к участникам движения настороженно. Думские либералы критиковали правительство, допустившее недостаток хлеба и спровоцировавшее беспорядки, но при этом не спешили вставать на сторону протестующих. Председатель Думы Родзянко пресекал подстрекательские высказывания депутатов-социалистов Александра Керенского, Николая Чхеидзе и Матвея Скобелева, которые призывали коллег-либералов поддержать начавшуюся на улицах революцию. 26 февраля, еще до получения приказа о роспуске Думы, Родзянко отправил царю телеграмму с мольбой срочно сменить политический курс.

Указав получателя и адрес (Его Императорскому Величеству, действующая армия, Ставка Верховного главнокомандующего), политик перешел к делу: «Народные волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры». Среди причин беспорядков он назвал недостаток хлеба, «но главным образом – полное недоверие к власти, неспособной вывести страну из тяжелого положения». Родзянко предупреждал, что забастовки перекинутся на железные дороги, а это приведет к закрытию заводов – тогда рабочие останутся без работы и пропитания и «голодная безработная толпа вступит на путь анархии, стихийной и неудержимой». По его словам, экономический кризис «грозит крупным сокращением производства снарядов», а «угроза недостатка муки встает во весь рост перед армией и населением». При этом Родзянко добавлял: «Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок». Он не только говорил о неспособности государства справиться с народными волнениями в столице, но и предупреждал, что оно не сможет преодолеть масштабный экономический кризис[518]. В завершение председатель Думы посоветовал создать министерство доверия, чтобы взять протесты под контроль:

«Государь, спасите Россию, ей грозит унижение и позор. Война при таких условиях не может быть победоносно окончена, так как брожение распространилось уже на армию и грозит развиться, если безначалию и беспорядку власти не будет положен решительный конец. Государь, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому будет доверять все население. За таким правительством пойдет вся Россия, одушевившись вновь верою в себя и в своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет и медлить невозможно»[519].

Родзянко отправил почти такие же телеграммы генералам – Алексееву, Брусилову, Рузскому и Эверту. К тексту телеграммы Алексееву он добавил еще пять предложений: «Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно. В ваших руках, ваше высокопревосходительство, судьба славы и победы России. Не может быть таковой, если не будет принято безотлагательно указанное мною решение. Помогите вашим представительством спасти Россию от катастрофы. Молю вас о том от всей души»[520].

Алексеев получил телеграмму Родзянко 26 февраля в 22:22, а телеграмму, адресованную Николаю, – в 22:40[521]. Однако было уже поздно, и генерал решил не тревожить государя ночью. Когда Николай прочитал телеграмму следующим утром, то отмахнулся от совета Родзянко и сказал графу Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать»[522]. Учитывая упрямую верность Николая идеям самодержавия, такие слова пусть и звучали пренебрежительно, но никого не удивили.

После того как военные открыли огонь по демонстрантам на Невском проспекте, Голицын решил, что порядок восстановлен и можно распускать Думу. Протопопов доложил, что кризис миновал. Даже воинственно настроенные революционные лидеры думали, что движение остановлено[523]. Что бы ни говорил Родзянко, власти 26 февраля не были «абсолютно бессильны». Если раньше царь считал политические уступки ненужными, то и теперь у него не появилось повода внезапно изменить свое мнение просто потому, что к этому призвал председатель Думы.

Родзянко и сам не надеялся, что Николай прислушается к его совету. Настоящей целью телеграммы было повлиять на верховное командование. Отправить послание не только императору, но еще и Алексееву, и трем командующим фронтами – поистине беспрецедентный поступок. Как уже упоминалось, в текст телеграммы Алексееву Родзянко добавил еще несколько предложений. Так он пытался убедить военных надавить на Николая, чтобы тот позволил сформировать министерство доверия. Именно поэтому политик упомянул проблемы на железных дорогах и военных производствах, а также отметил, что продовольственный кризис повлияет не только на гражданских в столице, но и на армию.

Послание Родзянко генералу Рузскому было датировано 27 февраля, а не 26-м, как все остальные. Рузский отметил на полях телеграммы: «Очень жаль, что с 24 по 27 февраля не удосужились сообщить о том, что делается в Петрограде. Надо думать, что и до 24 были признаки нарождающегося недовольства, грозящего волнениями, а также и об агитации среди рабочих и гарнизона Петрограда. Об этом тоже не потрудились, может быть и с целью, сообщить на фронт»[524].

Командующий Юго-Западным фронтом Брусилов и командующий Северным фронтом Рузский немедленно отреагировали на слова Родзянко. Брусилов телеграфировал Алексееву: «Считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу»[525]. В час ночи 27 февраля телеграмму получили в Ставке – до того, как тем же утром начался солдатский бунт. Герой, выстоявший против Макензена, поддерживал думских либералов; эту же позицию он продолжит занимать, когда речь зайдет об отречении. Также стоит помнить, что 25 февраля великий князь Михаил Александрович уже сообщил Алексееву о серьезности положения в Петрограде.

Рузский отправил царю телеграмму, в которой содержалось неожиданное предупреждение. Он написал, что теперь армия состоит из представителей всех классов, профессий и убеждений, а значит, отражает в себе настроения страны. Он советовал Николаю немедленно принять меры, чтобы «успокоить население и вселить в него доверие и бодрость духа, веру в себя и свое будущее». В конце он добавил: «При существующих условиях меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное умиротворение»[526].

Эверт отреагировал на обращение Родзянко совсем не так, как Рузский и Брусилов. Ответ генерала пришел в Ставку около двух часов дня 27 февраля. Командующий Западным фронтом не хотел вмешиваться в политику, но советовал уладить вопросы с логистикой и поставками продовольствия, так как эти проблемы могли напрямую затронуть армию[527].

Алексееву не понравилось, что Родзянко отправил телеграммы командующим фронтами в обход него, особенно если учесть, что использовал он для этого не зашифрованную военную линию, а обычную. Такое нарушение военного протокола только подтолкнуло Брусилова и Рузского отступиться от императора.

Алексеев прекрасно знал о консервативных взглядах Эверта. Начальник штаба Ставки не раз сильно расходился во мнениях с Рузским, Брусиловым и Эвертом, когда речь заходила о военной стратегии, поэтому прислушиваться к их советам не спешил. Также важно отметить, что генералы получали новости о стремительно меняющейся ситуации в столице с большой задержкой. У Ставки и командующих фронтами не было полной информации о том, что происходит в городе в настоящий момент, поэтому им приходилось полагаться на слова председателя Думы и данные Петроградского телеграфного агентства,