Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

решении внезапно, пришлось в спешке собирать вещи. Следует отметить, что стремление императора вернуться в Царское Село было продиктовано тоской по родным, а не желанием остановить столичный кризис. Как позже саркастично отметил Николай Базили: «Николай в первую очередь был прекрасным мужем и хорошим отцом. В моменты мучений он волновался о своей семье и больше всего жаждал воссоединиться с ними»[553]. В тот момент участь родных значила для царя куда больше, чем судьба империи.

Вечером 27 февраля, после создания Временного комитета, Родзянко и другие депутаты Думы в последний раз попытались договориться с правительством князя Николая Голицына о передаче власти. Ранее в тот же день председатель Думы позвонил великому князю Михаилу Александровичу в Гатчину и попросил его срочно вернуться в столицу. Тот вместе со своим личным секретарем Николаем Джонсоном сел в скорый поезд и прибыл в Петроград в пять часов вечера. В шесть часов Родзянко, Николай Некрасов и два депутата-октябриста – Иван Дмитрюков (секретарь Думы) и Никанор Савич – встретились с Михаилом Александровичем, Голицыным и Беляевым в резиденции правительства, Мариинском дворце. Согласно протоколам комитета Думы, два делегата потребовали от великого князя, чтобы он убедил Николая сойти с престола, а сам стал регентом[554]. Эта важная деталь указывает на то, что уже 27 февраля некоторые лидеры думских партий задумывались об отречении Николая. Однако маловероятно, что Родзянко в то время разделял их взгляды. Тем не менее он потребовал, чтобы правительство Голицына ушло в отставку и передало власть Временному комитету, а великого князя Михаила Александровича призвал стать временным регентом и возглавить военную диктатуру в Петрограде.

После встречи Совета старейшин и частного совещания настрой депутатов стал более радикальным. Судя по всему, их уже не устраивал предложенный Родзянко компромиссный вариант – министерство доверия. Они требовали учредить ответственное министерство или даже отстранить Николая II от власти. Как мы увидим позже, Михаил Александрович предложит императору, чтобы после отставки прошлого правительства Совет министров возглавил не Родзянко, а князь Львов. Председатель Думы находился под постоянным давлением коллег, а потому для восстановления собственного авторитета ему приходилось прибегать к всевозможным ухищрениям. Возможно, он согласился с идеей создания ответственного министерства, надеясь вернуть себе уважение думских либералов[555]. Когда Голицын отказался передать власть Временному комитету, Родзянко предупредил, что в таком случае всех министров арестуют. Председатель Думы вернулся в Таврический дворец с поражением, ведь его последняя попытка создать министерство доверия провалилась. Наконец в одиннадцать часов вечера, сдавшись под напором коллег, Родзянко решился узурпировать власть царского правительства. Он торжественно объявил: «Я согласен возглавить революционное движение, но при одном условии. Я требую, и это особенно относится к вам, Александр Федорович [Керенский], чтобы все члены Комитета безусловно и слепо подчинялись моим распоряжениям». Речь Родзянко была адресована не только Керенскому, но и другому оппоненту, Милюкову, хотя его имени Родзянко не назвал. Члены Временного комитета, смущенные пафосным выступлением, молчали, а Керенский напомнил Родзянко, что все еще является зампредседателя Петроградского совета[556][557].

Теперь Временный комитет однозначно поддерживал революцию. Политики создали Военную комиссию и начали принимать меры, чтобы не только восстановить порядок, но и погасить очаги сопротивления со стороны прежнего режима, например арестовывали бывших министров и чиновников, которые придерживались монархических взглядов.

Тем же вечером императорский Совет министров провел свою довольно насыщенную встречу. В квартире Голицына министры единогласно решили объявить в городе военное положение и временно передать все полномочия командующему Петроградского военного округа Хабалову. Но у того не было никакого боевого опыта, а оба его непосредственных подчиненных, генерал-лейтенант Александр Чебыкин и его заместитель полковник Владимир Павленков, заболели. Не зная, что делать без помощи более компетентных офицеров, Хабалов окончательно пришел в замешательство. Военный министр Беляев, возмущенный таким явным бездействием служб безопасности, взял все в свои руки и отстранил заболевшего, а потому неспособного вести дела Чебыкина. Вместо него он назначил помощником Хабалова генерал-майора Михаила Занкевича, начальника Главного штаба.

Совет министров снова собрался в семь часов вечера, на этот раз в Мариинском дворце, так как квартира Голицына находилась в опасной близости от эпицентра мятежа. Теперь министры решили телеграфировать царю с предложением объявить военную диктатуру, которую возглавил бы пользующийся народным доверием генерал, а также пересмотреть состав правительства, отправить в отставку Протопопова и наладить сотрудничество с Думой. Министры временно передали все полномочия Голицыну, а Протопопова вынудили сказаться больным и отойти от дел[558]. Эта встреча стала последним собранием Совета под предводительством Голицына.

Временный комитет получил власть над столицей. Некоторые министры ждали, пока их арестуют мятежники, а другие, в том числе Протопопов, улизнули из Мариинского дворца. Теперь на них шла охота.

До Ставки и Николая наконец дошли новости о набирающем темп кризисе в Петрограде, которые доказывали, что ситуация серьезная. 27 февраля в 19:35 Алексеев получил две телеграммы от Беляева. Ранее тем же утром военный министр успокаивал высшее командование, докладывая, что органы безопасности принимают энергичные меры для подавления мятежа. А вот вечерние сообщения разительно отличались по тону. В первом Беляев писал: «Положение в Петрограде становится весьма серьезным… многие части постепенно присоединяются к мятежникам». Министр утверждал, что необходимо «спешное прибытие действительно надежных частей». За этой телеграммой тут же последовала вторая. В ней Беляев докладывал: Совет министров признал, что Петроград находится на осадном положении. Более того, из-за растерянности Хабалова военный министр назначил ему в помощники генерала Занкевича[559].

К этому моменту Алексеев уже получил две противоречивые телеграммы от командующих фронтами. Одна была от отвечавшего за Западный фронт Алексея Эверта, который пока не знал о солдатском мятеже. В ней командир беспокоился о перебоях с поставками продовольствия на передовую из-за стачек на железной дороге и советовал принять военные меры, чтобы восстановить порядок[560]. Рузский, уже знавший о восстании рядовых, отправил царю телеграмму с призывом действовать немедленно, но не применять насилие. «При существующих условиях, – писал генерал, – меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное умиротворение»[561]. Алексеев оказался в непростой ситуации: ему требовалось найти золотую середину между этими прямо противоположными советами. Во время срочной встречи с царем начальник штаба доложил о критической ситуации в столице. К тому моменту Николаю уже посоветовали отправить в Петроград контрреволюционный отряд под предводительством Иванова, а телеграммы Беляева, по-видимому, только укрепили стремление императора подавить мятеж.

Ужинали в восемь вечера. Когда царь вошел в столовую, лицо его было бледным, и Дубенскому показалось, что глаза государя как-то изменились. Очевидно, последние доклады Алексеева его встревожили. Николай молча прошел к своему месту мимо гостей. Во время ужина рядом с