Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

нужно время – пройдет не меньше 5–6 дней, пока части смогут собраться; до этого с малыми силами ничего не стоит и предпринимать»[593]. Когда Мордвинов поинтересовался, не улучшилась ли ситуация в Петрограде, генерал только махнул рукой: «Какое там! Еще хуже! Теперь и моряки начинают, да и в Царском уже началась стрельба»[594].

Николай попрощался с Алексеевым и покинул свою резиденцию в штабе Ставки. Вместе с Фредериксом государь сел в автомобиль и поехал на станцию, а остальная свита выдвинулась следом[595]. В два часа ночи 28 февраля Иванова вызвали в царский вагон. По-видимому, генерал был неудовлетворен теми полномочиями, которыми наделил его Алексеев, поэтому просил абсолютной власти над четырьмя министерствами – внутренних дел, земледелия, торговли и промышленности, а также путей сообщения. Николай сделал куда больше – приказал Совету министров: «Все министры должны исполнять все требования главнокомандующего Петроградским военным округом генерал-адъютанта Иванова беспрекословно»[596]. Во время допроса Чрезвычайной комиссией Временного правительства генерал сказал, что попытался поговорить с императором о реформах. Тогда Николай ответил: «Да, да. Мне об этом только что напомнил генерал Алексеев». У Иванова сложилось впечатление, будто царь был готов пойти на уступки. Однако ничего подобного Николай не сделал и продолжил отказываться от всех предложений найти политический компромисс[597]. Полагаю, показания Иванова нужно рассматривать скептически, ведь они противоречили его стремлению установить в Петрограде военную диктатуру. По самой своей сути экспедиция Иванова должна была стать карательной[598].

Когда Иванов выходил из вагона, Николай сказал: «До свиданья, вероятно, в Царском Селе завтра увидимся». А потом император лег спать. 28 февраля в пять утра поезд отправился в путь сквозь предрассветный сумрак[599].

Глава 7

Императорский поезд и информационная блокада

Когда 28 февраля в пять утра Николай выезжал из Могилева вместе со своей свитой, офицеры собрались на платформе, тепло провожая его и распевая гимн Российской империи – «Боже, царя храни!». Государь даже не подозревал, насколько судьбоносным станет это путешествие[600]. Самый короткий маршрут из Ставки в Царское Село проходил по Виндаво-Рыбинской железной дороге через Оршу и Дно. Вместо этого Николай со свитой отправились окольным путем до Орши, потом через Смоленск – в Вязьму, затем на север – к Лихославлю через Ржев. Предполагалось, что в Лихославле поезд переведут на Николаевскую железную дорогу, чтобы проехать через Бологое, Малую Вишеру и Тосно, затем повернуть на Гатчину, миновать станцию Александровская и только тогда, наконец, прибыть в Царское Село. Длина объездного пути составляла 1013 километров, а прямого – 810. Кроме того, Николаю со свитой пришлось воспользоваться пятью разными линиями вместо одной[601].

Отчасти такой извилистый путь был обусловлен военными нуждами. Главной целью Ставки было доставить генерала Иванова и его войска в Петроград. Туда же добирались подкрепления с Северного и Западного фронтов. Поэтому на Виндаво-Рыбинском направлении ожидалась высокая загрузка. Императорский состав двигался не слишком быстро, а меры безопасности, которые принимали, когда царь путешествовал по железной дороге, были столь жесткими, что это неизбежно тормозило другие составы[602]. Так что вполне понятно, почему командование не хотело, чтобы Николай следовал кратчайшим маршрутом. Если император действительно хотел поскорее добраться до Царского Села, он мог бы приказать дворцовому коменданту Воейкову ехать по Виндаво-Рыбинскому пути, несмотря на протесты офицеров Ставки, ответственных за разъезды. Поступи он так, царский поезд защищал бы Георгиевский батальон, что дало бы Николаю дополнительное преимущество. Но государь поступил по-другому, и это стало роковой ошибкой.

Из соображений безопасности царь и его свита всегда путешествовали в двух одинаковых поездах: в одном – сам государь, во втором – его окружение[603]. Свитский поезд с литерой «Б» шел первым, прокладывая путь и передавая информацию по зашифрованному каналу царскому составу с литерой «А», который двигался с отставанием в один час. В поезде «А» находились Николай, Воейков и министр императорского двора граф Фредерикс.

Оба состава медленно ползли по заснеженной сельской местности; вокруг не было и намека на охвативший столицу мятеж. Полковник Георгий фон Таль, ехавший с другими членами свиты, вспоминал, что в городах, через которые пролегал их путь, он не заметил никаких тревожных признаков – везде царили покой и тишина[604]. Жандармы и размещенные на важных станциях войска, как и обычно, радостно приветствовали императорский поезд, а оркестр играл «Боже, царя храни!»[605]. Новости о передвижениях государя передавались от станции к станции по телеграфу. Когда поезда подъезжали, всех людей, за исключением работников железной дороги, солдат железнодорожных полков, а также жандармов и полиции, разгоняли. Все пассажирские и грузовые составы направляли на другие пути, чтобы пропустить Николая и его свиту.

Пока императорские поезда с пыхтением двигались по безмятежным просторам провинции, из Ставки по военной линии связи начали передавать новости о стремительно развивающемся столичном кризисе. Вскоре после того, как состав «А» миновал Оршу, поступила телеграмма: двадцать депутатов Государственного совета подписали петицию государю, чтобы тот возобновил заседания Думы и созвал министерство доверия. Такую же просьбу Михаил Родзянко высказал царю днем ранее – Николай ее отверг. Однако теперь инициатива исходила от членов Государственного совета, обычно более консервативных, чем депутаты Думы, и это отрезвило царя. Воейков зашел в купе императора и увидел, что тот задумчиво стоит с телеграммой в руках[606]. Кроме того, военный министр Михаил Беляев доложил Воейкову через Ставку, что Мариинский дворец захватили мятежники, а все министры, за исключением министра иностранных дел Николая Покровского и министра путей сообщения Эдварда Кригера-Войновского, сбежали[607]. Во второй телеграмме Беляев докладывал, что беспорядки охватили весь город и правительство перестало работать[608].

28 февраля в три часа дня, по прибытии в Вязьму, Николай получил еще одно сообщение от Беляева о том, что к полудню число верных монархии войск сократилось до четырех рот, двух батарей и одной пулеметной роты[609]. Когда поезд отошел от Вязьмы, император отправил жене телеграмму: «Выехал сегодня утром в 5 ч. Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Надеюсь, что вы себя хорошо чувствуете и спокойны. Много войск послано с фронта. Сердечнейший привет. Ники»[610]. Казалось, будто пугающие события в столице вовсе не занимали его мысли.

Тем временем ситуация в Петрограде стремительно ухудшалась. Около 08:30 в Ставку пришла телеграмма от Хабалова. Генерал сообщил, что верны присяге остались 600 пехотинцев, 500 всадников «при 15 пулеметах, 12 орудиях, с 80 патронами всего». Далее он резюмировал: «Положение до чрезвычайности трудное»[611]. Следовало что-то срочно предпринять, чтобы до прибытия Иванова с войсками положение не стало патовым.

Алексеев приказал Рузскому