Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

бессильной. Комитет Государственной думы взял в свои руки создание новой власти. Обращаюсь к вам от имени Отечества – от вас теперь зависит спасение Родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше, чем исполнение долга, – ждет подвига! Слабость и недостаточность техники на русской сети должна быть покрыта вашей беззаветной энергией, любовью к Родине и сознанием своей роли транспорта для войны и благоустройства тыла»[648].

Изначально обращение Бубликова начиналось со слов «старая власть пала». Родзянко, увидев их, изменил текст и спросил коллегу: «Как можно говорить “пала”? Разве власть пала?» Он напомнил Бубликову, что царь еще жив и здоров, а мнение высшего командования неизвестно[649]. Родзянко осторожничал, чтобы не потерять поддержку военных из-за пары резких слов, и потому заставил политика формулировать мысли аккуратнее.

Сообщение, отправленное 28 февраля в 13:50, стало первым общероссийским заявлением, в котором Временный комитет прокомментировал передачу власти. Послание Бубликова сыграло решающую роль. Каждая станция в стране «от боевого фронта до Владивостока, от Мурманска до персидской границы» получила новости, и люди осознали, что произошла революция. Ломоносов писал: «Из телеграммы Бубликова все знали, что уже 28 февраля фактически власть была в руках Думы», а потом добавил: «Было ли так на самом деле? Конечно, нет. Бубликов поступил так же, как Бисмарк с Эмской телеграммой»[650]. Ломоносов имел в виду, что телеграмму отправили, чтобы успокоить всех (а особенно военных командиров), кто боялся деструктивных революционеров. Послание заверяло: власть – в надежных руках. Телеграмма Бубликова стала одним из основных факторов, изменивших настроения среди военных. Но Ставка не знала, что после этого Бубликов отправил приказ, запрещавший всем военным поездам подходить к Петрограду ближе чем на 270 километров, чтобы усложнить прибытие с фронта контрреволюционных отрядов[651].

Замысел Временного комитета стал понятен из телеграммы, отправленной Думой командующим фронтами, а также в Ставку. Родзянко сообщил, что, поскольку все члены Совета министров отстранены от управления, депутаты решили взять власть в свои руки, и при этом заверил, что никаких изменений во внешнем и внутреннем политическом курсе не планируется. В телеграмме значилось: «Временный комитет при содействии столичных воинских частей и при сочувствии населения в ближайшее время водворит спокойствие в тылу и восстановит правильную деятельность правительственных установлений»[652]. Контраст между публичным заявлением Бубликова и телеграммой Родзянко командирам прекрасно иллюстрирует ту дилемму, с которой столкнулся комитет, очутившись меж двух огней.

Бубликов предпринял еще один важный шаг – назначил Ломоносова своим ассистентом. Тот был блестящим инженером-железнодорожником, изобрел первый в мире тепловоз с двигателем внутреннего сгорания, а позже – тепловоз на электрической тяге. Работая преподавателем в Киевском политехническом институте, он присоединился к социалистическому движению и познакомился с большевиком Леонидом Красиным. В 1912 г. министр путей сообщения Сергей Рухлов назначил Ломоносова помощником начальника управления всех железных дорог России. Какое-то время инженер преподавал в Петербургском институте инженеров путей сообщения, а в начале 1917 г. получил пост помощника министра путей сообщения[653]. Бубликов выбрал идеального помощника. Ломоносов поддерживал революцию, а потому с радостью предложил свои услуги. К тому же по долгу службы он хорошо знал железнодорожных служащих. Бубликов и Ломоносов задумали помешать движению контрреволюционной экспедиции генерала Иванова и изменить маршрут императорских поездов[654].

Поскольку Ломоносов был прекрасно знаком с сотрудниками министерства, он понимал, кто из них остается верен старому режиму, а кто поддерживает Временный комитет. Инженер назначил своих людей на все ключевые посты управления железными дорогами. Кроме того, в министерстве путей сообщения вместе с Бубликовым он контролировал две городские телефонные линии и одну министерскую, а благодаря Кислякову – еще и военные каналы связи[655].

Утром 28 февраля в Царском Селе княгиня Ольга Палей, жена великого князя Павла Александровича, проснулась и выглянула в окно: «чистое голубое небо, под лучами солнца тысячей огней искрился снег; никакой внешний шум снаружи не нарушал покоя природы»[656]. Однако в стенах Александровского дворца росло напряжение. Жар у императорских детей усилился. Александра писала фрейлине, баронессе Софии Буксгевден: «У Ольги температура 39,9, у Татьяны – 39,3; у Алексея – 40; у Ани [Вырубовой] – 40,3». У Татьяны воспалились уши, а у Ольги развился перикардит. Вскоре заболела и Анастасия. Мария, помогавшая матери, продержалась еще несколько дней. Буксгевден писала о ней: «За те дни, когда она была единственной опорой своей матери, великая княжна превратилась из ребенка во взрослую женщину»[657]. Александра не могла решить, бежать ли с детьми в Гатчину или дождаться возвращения мужа в Царском Селе. В 09:30 она попросила учителя Алексея Пьера Жильяра подготовить поезд до Гатчины. Граф Павел Бенкендорф и генерал-майор свиты Павел Гротен убеждали императрицу уехать. Но она так и не решилась на этот шаг, опасаясь, что путешествие нанесет непоправимый вред больным детям.

Гофмейстер граф Петр Апраксин пешком прошел 25 километров из Петрограда до Царского Села и рассказал Александре, что город поглотила революция. Он попытался убедить ее эвакуироваться в Новгород, чтобы собрать войска и защитить себя и детей. Пока царица колебалась, помощник дворцового коменданта Гротен сообщил ей, что, по его сведениям, через два часа движение по железной дороге остановят. Собрать всю семью за это время не получилось бы, поэтому было решено оставаться во дворце[658].

В Царском Селе несли службу два типа войск. Первые – гарнизонные солдаты – один за другим покидали посты и отправлялись в Петроград[659]. Вторые – военные, охранявшие императорскую семью и их дворец, остались верны царю. Среди них были два батальона Конвоя Его Величества, один батальон гвардейцев, два эскадрона казачьего эскорта, одна рота Гвардейского железнодорожного полка и одна батарея тяжелой артиллерии. Все они в отсутствие Воейкова находились под командованием его подчиненного, полковника Гротена[660].

К обеду обитатели Царского Села узнали, что ситуация в Петрограде ухудшилась. Штаб Охранного отделения уничтожили, а его начальник, генерал Константин Глобачев, 28 февраля сбежал в Царское Село. Он доложил начальнику дворцовой полиции полковнику Борису Герарди, что в столице разворачивается настоящая революция, способная смести монархию. Влиятельный глава тайной полиции, получавший от своих многочисленных агентов донесения о народной неприязни к Николаю и Александре, куда более трезво оценивал происходящее, чем правительство и придворные чины. Герарди ответил ему: «Ну, что ж, не будет Николая, будет Михаил…»[661]

После трех часов дня все резко изменилось. Поползли слухи о готовящейся атаке на дворец, и его обитателей охватила паника. Жена Герарди первой оставила семейные апартаменты и вместе с двумя детьми бежала в военный госпиталь, где открыто начала критиковать императрицу и Вырубову[662].

Телеграмму, которую Николай отправил из Вязьмы, получили в