Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

отправить в столицу «один наиболее прочный батальон Выборгской крепостной артиллерии», расквартированный в 112 километрах к северо-западу от столицы. Кроме того, начальник штаба Ставки велел, чтобы морской министр Иван Григорович послал в распоряжение Иванова «два наиболее прочных батальона Кронштадтской крепостной артиллерии». Кронштадтская крепость расположена на острове всего в 25 километрах к западу от Петрограда[612]. Важно отметить, что Алексеев представил это не как свой приказ: обе телеграммы он начал со слов «государь император повелел…». Эта формулировка, пусть и была стандартной, значение имела особое. Он знал, что Рузский и Григорович были против привлечения армии к решению внутренних проблем, поэтому сформулировал сообщения так, чтобы генералы повиновались. Однако Николай уже выехал из Ставки, и посоветоваться Алексеев с ним не мог. Это означает, что государь не имел отношения к этим приказам: Алексеев просто следовал заданному курсу по силовому подавлению революции.

К позднему утру ситуация стала откровенно безнадежной. В Ставку пришла телеграмма от Беляева: «Мятежники овладели во всех частях города важнейшими учреждениями… Сколько-нибудь нормальное течение жизни государственных установлений и министерств прекратилось»[613]. Чтобы разведать обстановку в Петрограде, генерал Иванов связался с Хабаловым по прямой линии в Адмиралтействе. В ходе разговора выяснилось, что правительство и все остальные государственные институты в столице находятся на грани коллапса. В 11:30 ответы Хабалова передали Алексееву. Стало понятно, что в распоряжении Хабалова осталось совсем немного войск, революционеры захватили железнодорожные станции, заводы и склады оружия и боеприпасов, а также арестовали министров. У него больше не было доступа к продовольствию и каким-либо производствам и учреждениям, связанным с военными действиями[614]. Наконец, после двух часов дня Ставка получила сообщение, что верных монархии войск не осталось вовсе. Те, кто не отказался от присяги, по приказу офицеров сложили оружие и мирно вернулись в казармы[615].

Между часом и тремя часами дня 28 февраля Алексеев отправил телеграммы всем командующим фронтами, докладывая о ходе петроградской революции с 26 по 28 число. Опирался он на информацию, поступившую от Хабалова и Беляева. Это стало первым подробным сообщением о революции, которое получили генералы. «По частным сведениям, – писал Алексеев, – революционное правительство вступило в управление в Петрограде, объявив в своем манифесте о переходе на его сторону четырех гвардейских запасных полков, о занятии арсенала, Петропавловской крепости, главного Артиллерийского Управления». Мятежники захватили все основные правительственные здания. Войска под напором революционеров бросили оружие и либо присоединились к восстанию, либо остались в стороне. Повсюду возникали спонтанные перестрелки. Все министры находились в безопасности, но работать не могли. Щегловитова арестовали. В конце Алексеев описал события, которые тревожили его больше всего: «В Государственной Думе образован совет лидеров партий для сношения революционного правительства с учреждениями и лицами, назначены дополнительные выборы от рабочих и мятежных войск». Только что получив телеграмму от Хабалова, из которой было видно, что фактически тот больше не мог повлиять на события, Алексеев закончил свой доклад так:

«Сообщая об этом, прибавлю, что на всех нас лег священный долг перед Государем и Родиной сохранить верность долгу и присяге в войсках действующих армий, обеспечить железнодорожное движение и прилив продовольственных запасов»[616].

Если в телеграмме, которую Николай послал Александре из Вязьмы, сквозило безразличие к страшным событиям в столице, то по телеграмме Алексеева, отправленной примерно в то же время, видно: генерал отчетливо понимал, что Петроград перешел под контроль мятежников, поддавшихся на провокации радикалов. «Частные сведения», на которые ссылался начальник штаба, он получил из петроградского Морского штаба. Генералу сообщили, что «может образоваться рабочая организация, которая подымет социалистическое знамя и устранит Думу»[617].

Однако Алексеев упустил одну важную деталь. «Водворением порядков в столице и сношением с учреждениями и лицами» занимались не социалисты, а Временный комитет. Социалисты-радикалы не захватили власть. Тем не менее то, что генерал неправильно понимал ситуацию, начало влиять на ход революции: Родзянко и другие депутаты Думы получили возможность манипулировать информацией в своих целях. Важно отметить, что телеграмма Алексеева – единственный документ, в котором он упоминал значимость присяги. Но потом, когда его мнение о политике начнет расходиться с императорским, отношение генерала к клятве верности изменится.

Очередные тревожные новости о революции лишь укрепили уверенность Алексеева в том, что восстание нужно подавить. Он не только призвал крупные подкрепления с Северного и Западного фронтов, но и приказал Рузскому (командующему Северным фронтом) и Эверту (командующему Западным фронтом) направить дополнительные отряды, а Брусилова, отвечавшего за Юго-Западный фронт, попросил приготовить три гвардейских батальона на случай, если те понадобятся Иванову[618].

Каждый раз, когда в Ставку поступали сведения о том, что ситуация в Петрограде накалилась еще сильнее, военные убеждались: вмешательство Иванова необходимо, чтобы остановить революцию. А все потому, что командование считало, будто из-за провокации левых столицу поглотила анархия. Такую опасную ситуацию нельзя было пускать на самотек, иначе она неизбежно подорвала бы авторитет командиров и дисциплину в армии, что, в свою очередь, помешало бы фронтовым операциям. Ставка была уверена, что никто не пытался восстановить порядок в Петрограде. Хуже того, военные ошибочно полагали, что левые радикалы собирают революционное правительство[619].

По словам полковника Бориса Сергеевского, начальника службы связи в Ставке, рано утром 1 марта Алексеев приказал ему отнести документы великому князю Сергею Михайловичу[620] – возможно, чтобы убедить того взять на себя полномочия военного диктатора столицы[621]. Таким образом, можно предположить, что начальник штаба подумывал заменить ненадежного Иванова после того, как революцию подавят.

Генералитет по-разному отреагировал на новости Алексеева. У Рузского к тому моменту уже были свои источники информации. Рано утром 1 марта он получил телеграмму от Родзянко, в которой сообщалось, что Временный комитет взял бразды правления в свои руки. Ставка же, напротив, ничего об этом не знала до шести часов утра[622]. Рузский был куда более осведомлен о действиях Временного комитета, чем Алексеев. В частности, Петроградское телеграфное агентство доложило генералу о новом думском формировании и его составе, и его очень беспокоило, что в коалицию вошли два социалиста – Николай Чхеидзе и Александр Керенский[623]. Рузский решил пока выполнить приказ Алексеева и отправить войска с Северного фронта. При этом генерал подчеркнул, что выступает против силовых методов, и согласился с Родзянко, что царю нужно учредить министерство доверия.

Эверт на приказ выслать подкрепление отреагировал иначе. Генерал считал, что рабочие в городах не имеют никакого права устраивать стачки и забастовки, пока страна воюет. Он верил, что «проникнутые, как и всегда, непоколебимой верностью царю и преданностью родине» солдаты «исполнят высочайшее повеление»[624]. Командующий всецело поддерживал желание Алексеева применить военную