Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

28 февраля после полудня Ставка приказала Западному фронту развернуть полевую радиостанцию в Невеле, чтобы Иванов мог поддерживать связь со Ставкой и со штабом Северного фронта в Пскове. Тут же пришел положительный ответ: командование пообещало установить рядом с городом две точки[625]. Примечательно, что это распоряжение передали Западному фронту, а не Северному, хотя тот находился ближе и к Невелю, и к войскам Иванова. Случилось это потому, что Алексеев не доверял Рузскому.

Тем временем Иванов готовился к походу. Перед отправкой из Могилева (через восемь часов после императора) генерал сказал Рузскому и Эверту, что с Северного фронта им следует направить войска к станции Александровская рядом с Царским Селом, а с Западного – к самому Царскому Селу, куда Иванов планировал прибыть 1 марта к восьми утра[626]. Первая волна подкреплений с Северного фронта должна была появиться в назначенном месте в ночь с 28 февраля на 1 марта, а последняя – не раньше 2 марта[627]. После разговора с Хабаловым по прямой линии Иванов рассудил, что подавить революцию силами трех Георгиевских полков из Ставки не получится, а значит, нужно дождаться подкрепления и только потом выдвигаться в Петроград.

Иванов не торопился, хотя государя его медлительность раздражала[628]. Генерал учел, что лояльных власти военных в столице почти не осталось. Скорее всего, он понял, что контрреволюционный поход легким не будет, – в этом его оценка расходилась с мнениями Воейкова и Николая. Предстояла полномасштабная военная операция, и без подкреплений с фронта у Иванова ничего бы не получилось. Учитывая маршрут войск, царь со свитой могли бы воспользоваться Виндаво-Рыбинской линией, ведь армии она потребовалась бы позже. Если бы Николай так поступил, это изменило бы ход революции.

Иванов нагнал Георгиевский полк рядом с Дном в семь утра 1 марта, примерно в 210 километрах к югу от Царского Села; в это же время императорские поезда подъезжали к Бологому, чтобы оттуда свернуть к Пскову (об этом я расскажу чуть позже). Однако от Дна войска Иванова двигались с черепашьей скоростью. Им потребовалось одиннадцать часов, чтобы преодолеть 180 километров до Вырицы. В результате Иванов с войсками прибыли в город (Царское Село находилось примерно на 32 километра южнее) лишь к шести утра 2 марта[629].

После того как 27 февраля Михаилу Александровичу не удалось убедить брата согласиться на министерство доверия, он не смог вернуться из Петрограда в Гатчину, потому что дорогу к вокзалу перегородили мятежные солдаты. Тогда великий князь вместе с секретарем Николаем Джонсоном решили заночевать в Зимнем дворце. По прибытии туда они поняли, что в Зимний стекались все, кто еще сохранил верность правительству.

Но преданным государю солдатам не разрешили надолго задержаться в Зимнем. Дворцовый комендант Владимир Комаров беспокоился за сохранность сокровищ Зимнего дворца и потому встревоженно попросил Михаила Александровича выгнать грязную солдатню из царской резиденции. Великий князь послушался. Вместо того чтобы поблагодарить войска за то, что они остались на страже монархии, он выставил их вон. Солдаты были взбешены. Они считали, что тот, кого они собирались защищать, «выпнул их на улицу, как грязных шавок». Неудивительно, что многие из них после этого оставили свои посты[630]. Те же, кто не дезертировал, направились к Адмиралтейству (как им и приказали в Зимнем), сдали оружие и вернулись в казармы.

Защищать дворец доверили одному из батальонов Преображенского полка, расквартированного неподалеку. Этот отряд, в отличие от других, занимавших казармы у Таврического дворца, не присоединился к мятежу. Тем не менее Михаил Александрович и Джонсон сомневались в верности солдат, поэтому 28 февраля в пять утра решили покинуть Зимний. Чтобы не выходить на улицу, откуда доносились выстрелы, они через черный ход пробрались в находившуюся в паре зданий от дворца квартиру княгини Ольги Путятиной. Весь день великий князь не выходил из укрытия, а снаружи проносились автомобили с солдатами с красными повязками на рукавах. Они размахивали красными знаменами, кричали и палили в воздух[631].

28 февраля царь со свитой путешествовал по идиллической сельской местности, а в Петрограде и Царском Селе события продолжали развиваться. Утром Родзянко приказал снять со стены Таврического дворца огромный портрет Николая II, заключенный в золотую раму. Вместо картины теперь зияла пустота. Солдаты сорвали портрет штыками и, изодранный в клочья, сунули за диван Родзянко. Бывший начальник императорской охраны Александр Спиридович писал: «То, что произошло, красноречиво говорит, что у Временного комитета с Государем в уме уже покончено»[632].

Тем не менее Родзянко не желал, чтобы Николай отказался от престола – по крайней мере пока. Вечером 27 февраля политик нехотя, под давлением коллег, согласился повысить ставки: теперь Дума добивалась не министерства доверия, а ответственного министерства. Но 28 числа авторитету Родзянко дважды бросили вызов. Во-первых, все больше либералов начали склоняться к тому, чтобы требовать от царя отречения. Во-вторых, солдатский мятеж не просто охватил весь Петроград, но и перекинулся на областные гарнизоны. А раз Николай резко отказал Михаилу, когда тот просил учредить министерство доверия, значит, выходить из кризиса умеренными методами уже было поздно. В то же время Родзянко опасался реакции высшего командования, потребуй он отречения императора. Как мы узнаем позже, политик к тому времени отказался объявлять всей стране, что старый режим пал. Родзянко знал, что столичная революция мгновенно захлебнется, если против мятежников выступит организованная армия. Даже Керенский, ярый сторонник революции, признавал: «Окажись рядом рота пулеметчиков, по-настоящему преданная царю, она могла бы уничтожить всю Думу вместе с левыми и правыми»[633].

Родственники Николая тем временем все сильнее беспокоились, что революция расправится со всей монархией. Три главных великих князя – Павел Александрович, старейшина рода, Михаил Александрович, второй по праву наследования после цесаревича, и Кирилл Владимирович, третий претендент на трон, – составили Николаю коллективное прошение, в котором советовали издать манифест, учреждающий ответственное министерство, то есть провозгласить конституционную монархию. Черновик документа написал князь Сергей Путятин, потом текст утвердил великий князь Павел Александрович, в то время командовавший гвардейцами в Царском Селе. Родзянко получил проект от адвоката Николая Иванова (чтобы не путать его с генералом Николаем Ивановым, я буду называть его адвокатом Ивановым или Н. Ивановым). Адвокат Иванов был вице-председателем организации, помогавшей тем, кто попал в немецкий плен. Возглавляла ее жена князя Павла, княгиня Ольга Палей. Н. Иванов близко общался с супругами, а во время работы выстроил хорошие отношения с Родзянко. «Манифест великих князей» стал для Родзянко шансом убить одним выстрелом двух зайцев. Во-первых, призыв учредить ответственное министерство вызвал бы меньше возражений у военных, чем требование свергнуть царя с престола. Во-вторых, под давлением высшего командования Николай мог бы наконец сдаться и