Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

сыну, разглядывал «все его маленькие вещи, фотографии и безделушки», представляя, будто мальчик спит с ним в одной комнате, но потом напомнил себе, что сейчас не время быть сентиментальным и ребенку и в самом деле не стоило ехать с отцом в Ставку[473].

Александра опасалась, что в Ставке ее бесхребетный супруг, которого в Царском Селе можно было держать на коротком поводке, не выдержит давления и согласится на реформы[474]. На очередные наставления Николай ответил довольно решительно: «Ты пишешь о том, чтобы быть твердым повелителем, это совершенно верно. Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно ежеминутно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место»[475].

Жизнь императора в Ставке шла спокойно: он придерживался привычного распорядка дня, ходил на чаепития и званые ужины, выслушивал официальные отчеты, играл в домино и гулял. Один из придворных Николая, полковник Анатолий Мордвинов, позже писал: «Потянулась обычная, однообразная жизнь в Могилеве, где один день походил на другой как две капли воды»[476]. Казалось, что в Ставке все стабильно[477].

Однако в столице обстановка была далеко не безмятежной. Когда государь приехал в Ставку, работницы на Выборгской стороне Петрограда уже начали забастовку и вышли на улицы требовать хлеба. Стачка быстро перекинулась на другие столичные фабрики и заводы – в ней приняли участие около 60 тысяч человек из 32 крупных промышленных компаний[478]. К следующему дню протесты начались и в других частях города, число бастующих выросло до 158 тысяч, а беспорядки охватили 131 фабрику[479]. Думские либералы ругали правительство за перебои с поставками хлеба, а депутаты-социалисты призывали их присоединиться к уже начавшейся революции.

24 февраля князь Николай Голицын, председатель Совета министров, сообщил Николаю в телеграмме, что собирается пригласить на совещание четырех министров, председателя Думы и градоначальника, чтобы обсудить, как решить продовольственный кризис и справиться с уличными беспорядками[480]. Протопопова на эту встречу демонстративно не позвали. Эта телеграмма стала первой, в которой упоминались городские беспорядки, но поначалу никто в Ставке не придал ей особого значения[481]. Более того, Николая сильнее заботили болевшие корью дети, а заигрывания Голицына с думскими либералами и его нежелание сотрудничать с доверенным лицом царя – Протопоповым – только раздражали.

Внимание императрицы тоже было сосредоточено на захворавших детях, поэтому о волне народного возмущения она узнала только из разговоров с Лили Ден и придворными. 24 февраля Александра написала мужу: «Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова [пекарню], и против них вызывали казаков. Все это я узнала неофициально». То есть императрица намекала, что доклада о происходящем не получала. Она гневно призывала: «Я надеюсь, что Кедринского[482] из Думы повесят за его ужасную речь – это необходимо (военный закон, военное время) и будет примером»[483]. При этом Александра была абсолютно уверена, что Протопопов справится с проблемой.

25 февраля ситуация в столице достигла точки кипения. Началась всеобщая забастовка, в которой приняли участие 173 завода и более 200 тысяч рабочих. К движению присоединились студенты и средний класс. По Невскому шли многолюдные демонстрации с транспарантами «Долой монархию!» и «Долой войну!». Казаки, которым поручили остановить волнения, вели себя пассивно или же открыто сочувствовали митингующим. На Знаменской площади, где бастующие собрались перед Николаевским вокзалом, убили полицейского пристава. Органы безопасности под предводительством генерала Хабалова реагировали на демонстрации без особого энтузиазма. Полиции строго запрещалось стрелять по протестующим[484].

В тот же день Павел Милюков, Андрей Шингарев и другие лидеры кадетов встретились за завтраком. Они обсудили, стоит ли считать уличные волнения революцией или просто беспорядками. Федор Родичев произнес пророческие слова: «Если это революция, царю не сносить головы»[485]. На заседании Думы либералы продолжили критиковать правительство за продовольственный кризис, но их выпады не доходили до призывов свергнуть власть. Однако речи депутатов-социалистов, готовых начать революцию, были так похожи на подстрекательство, что Родзянко приказал Керенскому замолчать. Опасаясь, что беспорядки на улицах изменят настрой депутатов на более радикальный, председатель Думы в спешке прервал заседания до вторника – 28 февраля. Позже оказалось, что в тот день Дума IV созыва в последний раз заседала официально[486].

Тем же утром 25 февраля главной заботой государыни оставались больные дети. Особенно ее беспокоил Алексей, у которого температура поднялась до 38,5°[487]. Однако когда последние новости достигли Царского Села, у Александры появилась еще одна причина для беспокойства. Она позвонила Протопопову и спросила о происходящем в Петрограде. Министр заверил, что Хабалов делает все возможное, чтобы справиться с ситуацией, а значит, волноваться не о чем[488].

Александра написала Николаю:

«Это – хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, просто для того, чтобы создать возбуждение, – и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя. Худших речей не печатают, но я думаю, что за антидинастические речи необходимо немедленно и очень строго наказывать, тем более что теперь военное время»[489].

Все в тот же день гофмейстер граф Петр Апраксин доложил царице о беспорядках в Петрограде и критически высказался о некоторых членах Совета министров, в том числе, вероятно, и о Протопопове. Александра так разозлилась, что отшвырнула стул. Вернувшись домой, граф сказал жене, что ему вряд ли придется продолжать службу при особе Ее Величества[490]. Александра начала утомлять даже самых близких к императорской семье придворных.

Еще царица приняла у себя нового Таврического губернатора, генерала Владимира Бойсмана, и обсудила с ним беспорядки в столице. Тот предложил решение проблемы: чтобы справиться с нехваткой хлеба, Хабалов может выдавать его из полковых хлебопекарен. Александра согласилась и попросила Бойсмана передать эту идею Протопопову. Очевидно, что, по мнению императрицы, всем заведовал именно он, а не Голицын и не министр земледелия Александр Риттих. Стоит заметить, что во время той беседы Александра высказалась против репрессивных мер. Она повторяла: «Не надо стрельбы, не надо стрельбы. Нужно только поддерживать порядок»[491]. То же самое она написала 25 февраля Николаю[492]. Хабалов следовал курсу, заданному императрицей, но порядок в Петрограде восстановить не удалось.

Дальнейшие новости о ситуации в Петрограде поступили в Ставку по двум каналам. Сначала генералу Владимиру Воейкову пришла телеграмма от Протопопова. Министр докладывал,