Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

поддержке Германии, но Николай не был расположен его слушать и обвинил Думу в том, что она коварно настраивает общественность против его супруги. «Дайте факты», – потребовал доказательств государь. Родзянко отметил: император окружен бесчестными и ненадежными людьми, и это дает почву слухам[430]. Тогда Николай спросил политика: «Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?..» Родзянко глубоко вдохнул и, набравшись смелости, вынес приговор: «Да, ваше величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути». Неудивительно, что, получив такой прямолинейный, но оскорбительный ответ, Николай не захотел менять политический курс[431].

В какой-то момент в январе (точная дата неизвестна) генерал-лейтенант Александр Крымов приехал с фронта к Родзянко и попросил устроить ему встречу с Думой и другими либеральными лидерами. Генерал описал им катастрофическое положение дел на передовой. «Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте, – вспоминает Родзянко слова Крымова. – Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы вас поддержим». Повисла зловещая тишина. Потом Андрей Шингарев, один из предводителей кадетов, заговорил: «Генерал прав – переворот необходим… Но кто на него решится?» Октябрист Сергей Шидловский горячо и со злостью произнес: «Щадить и жалеть его нечего, когда он губит Россию». Разразился жаркий спор. Кто-то процитировал Брусилова: «Если придется выбирать между царем и Россией – я пойду за Россией»[432].

Этот эпизод из записок Родзянко демонстрирует несколько важных моментов. Во-первых, в январе состоялась встреча заговорщиков, и именно генерал Крымов стал связующим звеном между армией и либералами. Во-вторых, как военные, так и оппозиция были готовы к дворцовому перевороту, но никто из них не хотел брать дело в свои руки. В-третьих, встал вопрос, чего добиваться – отречения или низложения. Шидловский считал, что стоит также рассмотреть возможность силового переворота. Позже разногласия Родзянко и Шидловского по поводу переворота и методов повлияют на драматичные события Февральской революции. В-четвертых, Александр Гучков и Николай Некрасов на той встрече не присутствовали, но Михаил Терещенко, одна из ключевых фигур в гучковском плане дворцового переворота (об этом – чуть позже), участвовал в обсуждении и выступал за самые радикальные меры. Наконец, кто-то сказал, что, если переворот случится, Брусилов его поддержит. Когда позже речь зайдет о возможном отречении Николая и реакции военных чинов, эта уверенность в поддержке Брусилова сыграет важную роль.

Помимо армии и либералов, была еще одна группа, мечтавшая о перевороте, но не готовая ради него и пальцем пошевелить. Это были родственники императора. Где-то в начале января Михень позвала Родзянко к себе домой, где председателя Думы ждали сыновья княгини – великие князья Кирилл и Борис. Мария Павловна открыто поддержала идею переворота и заявила, что императрицу «надо уничтожить». В мемуарах Родзянко утверждал, что на этом он перебил собеседницу и предложил притвориться, будто этого разговора между ними никогда не происходило[433].

10 февраля Родзянко снова запросил аудиенцию с царем. Во время этой, как потом окажется, последней встречи политик умолял Николая не распускать Думу. По мнению Родзянко, только так можно было предотвратить революцию, ведь одна лишь Дума сдерживала накал народных страстей. Но император реагировал на слова Родзянко более резко и холодно, чем во время прошлого визита. Когда председатель Думы сказал, что боится возможной революции, ответом ему было: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как в прошлый раз, то она будет распущена». Политик покинул государя с гнетущим ощущением, что ничто не сможет переубедить Николая. Вскоре после этого Родзянко решил, что необходимо сместить государя силой – иначе реформы не провести[434].

Намного позже Родзянко будет пытаться представить себя противником идеи дворцового переворота, желая откреститься от обвинений в убийстве монархии. Однако в показаниях от 16 мая 1917 г. он выразил свою истинную позицию, заявив, что переворот был единственным выходом и осуществить его могли только твердые и решительные люди, а не аморфная масса, какой была царская семья[435]. То, как эти мысли председателя Думы повлияли на его поступки во время стремительно разворачивающихся февральских событий, станет одной из ключевых тем в следующих главах.

Накануне Февральской революции слухи о дворцовом перевороте гуляли по всему Петрограду. Большинство разговоров были просто досужими сплетнями, попытками выдать желаемое за действительное. Но два лагеря заговорщиков продвинулись чуть дальше светских пересудов.

Первая группа сплотилась вокруг князя Георгия Львова – главы Земского союза и лидера либеральных общественных организаций. Он стал непосредственным участником заговора в ноябре 1916 г., предложив Алексееву объединиться, чтобы избавить страну от тлетворного влияния императрицы, – логичный шаг после того, как в июне царь отверг предложение Алексеева учредить в тылу военную диктатуру. Хотя Николай и Александра доверяли начальнику штаба, того беспокоило растущее влияние царицы и Распутина на внутреннюю политику страны. Как мы помним, однажды императрица спросила Алексеева, можно ли пригласить Распутина в Ставку, но генерал в категоричной форме отказал ей, заявив, что если это произойдет, то он подаст в отставку. В ноябре 1916 г. прошел слух, будто Александра собирается переехать жить в Могилев, чтобы лучше контролировать царя. Тогда Алексеев приказал подчиненным не раскрывать Николаю никаких тайных сведений о войсках, пока императрица будет в Ставке. После назначения Штюрмера премьер-министром внутренние дела стали волновать Алексеева еще сильнее; поговаривали, что он красными чернилами написал царю прошение, в котором увещевал отправить главу правительства в отставку[436]. По словам историка-иммигранта Сергея Мельгунова, именно это назначение убедило генерала поддержать заговор против императрицы.

План Львова состоял в том, чтобы арестовать императрицу в поезде «Царское Село – Могилев», выслать ее в Крым, а царя заставить объявить министерство доверия, которое возглавит сам Львов. Начало операции было запланировано на 30 ноября. Но накануне назначенной даты Алексеев заболел уремией и уехал из Ставки в Севастополь поправлять здоровье. Когда Львов прибыл туда, чтобы договориться о дальнейших шагах, генерал не одобрил его план. По словам Мельгунова, это случилось потому, что Алексеев был морально не готов, что царя могут свергнуть силой[437]. Племянница Львова, Никитина-Полусадова, активная участница Земского союза, сопровождавшая дядю в Севастополе, вспоминала, как генерал закричал, чтобы князь оставил его в покое, дал выздороветь и не втягивал в политику[438]. Однако примечательно, что Алексеев не доложил об этом разговоре своему командиру – а им был сам Николай II, – как того требовала присяга.

9 декабря 1916 г. небольшая группа заговорщиков под предводительством Львова собралась в его московской квартире, чтобы обсудить другой план. На встречу пришли Николай