Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

ту же тему, и в результате Протопопов стал относиться к «либеральному» командиру Северного фронта с еще большим недоверием. Кажется, что Протопопову было важнее всего взять Петроградский военный округ под свой контроль и освободить город от влияния военной разведки. В то же время Рузского раздражали попытки министра вмешаться в работу военной цензуры. Генерал заявил, что у военной разведки другие цели, и отказался превращать ее в инструмент политической полиции. Если же речь заходила о распределении продовольствия, то Рузский и вовсе считал Петроградский округ «обузой» для Северного фронта, поэтому даже спорить не стал, когда регион вывели из-под его командования. Однако ему не понравилось то, как это было сделано[419].

За три недели до Февральской революции Протопопов передал царице жалобы Хабалова и Беляева, сделал все возможное, чтобы очернить репутацию Рузского, а также попытался убедить Николая, что из соображений безопасности Петроградский военный округ стоит отделить от Северного фронта[420]. Неизвестно, что подействовало на царя больше – будуарная пропаганда Александры или аргументы Протопопова, ответственного за безопасность столицы, – так или иначе, Николай в очередной раз прислушался к советам своего окружения. Таким образом, не само это решение, а сомнительные обстоятельства, предшествовавшие ему, разозлили армейское командование, особенно Рузского. После этого случая генералы не только стали сильнее ненавидеть Протопопова и Александру, но и озлобились из-за низких мотивов Хабалова и Беляева. Кроме того, при отделении Петроградского округа от фронта не обозначили четкую границу между этими двумя территориями. В итоге Рузский провел линию сам, взяв под свое ведомство Лугу и Финляндию. Эти два региона сыграли важную роль позже, во время Февральской революции.

Безопасность в столице поддерживали полиция и солдаты-резервисты. В Петрограде насчитывалось 3500 полицейских, распределенных по 16 участкам. Поскольку этого было недостаточно, чтобы сдерживать масштабные волнения рабочих, органы безопасности рассчитывали на помощь резервистов, дислоцированных в Петрограде. У нас нет точных данных, но, по приблизительным оценкам, солдат было 160–270 тысяч. Если прибавить к этому численность гарнизонных войск в окрестностях столицы (Царском Селе, Петергофе, Гатчине и др.), то получится, что в случае мятежа правительство могло рассчитывать на поддержку 322–466 тысяч солдат[421]. Как прокомментировал эту ситуацию один из очевидцев, «город был обращен в военный лагерь»[422]. Огромное скопление военных, по-видимому, создавало у властей впечатление, будто Петроград защищен от любых внутренних угроз.

Однако состав столичных гарнизонных войск постепенно менялся. На поддержку казаков и гвардейских полков, как во время революции 1905 г., рассчитывать больше не приходилось. Полковник Борис Энгельгардт, думский депутат-октябрист, писал: «Внутри страны оставались запасные батальоны. Это были не столько части войск, сколько скопища вооруженных людей, не спаянные дисциплиной при малом количестве командного персонала, это были скорее запасы горючего материала, чем оплот власти»[423].

Протопопов придерживался того же ошибочного мнения, что и многие его современники-реакционеры: будто революцию может начать только группа политически нестабильных элементов. Поэтому главным способом борьбы с революционным движением было полицейское давление на подпольные организации.

В конце декабря 1916-го и начале января 1917 г. полиция по наставлению Протопопова устроила облавы на большевистские организации и разгромила их Петроградский комитет. Следующей на очереди была рабочая группа Центрального военно-промышленного комитета, которая считалась умеренным крылом революционного движения. 27 января Протопопов сделал решительный выпад, приказав полиции арестовать всех членов этой организации в Петрограде[424]. Он опасался, что такие резкие меры приведут к масштабным забастовкам среди рабочих, поэтому, когда этого не произошло, он заключил, что все потенциальные возмутители спокойствия устранены и риск надвигающейся революции исчез. Министр почти не обращал внимания на тревожные отчеты агентов охранки о том, что отчаянье и злость рабочих могут подтолкнуть народ к самостоятельным решительным действиям и что недовольство уже распространилось на гарнизонных солдат.

Сразу после ареста рабочей группы Николай поручил реакционеру Николаю Маклакову, бывшему министру внутренних дел, составить черновик манифеста о роспуске Думы и подготовке к новым выборам. Маклаков охотно принялся за дело[425]. Согласно его плану, царь должен был распустить Думу и назначить новые выборы на 1 декабря 1917 г.[426]

Однако Протопопов не одобрил предложенную Маклаковым схему. Когда-то он был октябристом и поэтому лучше осознавал непостоянство либеральной оппозиции, среди которой активно циркулировали слухи о дворцовом перевороте. Если бы Думу распустили в неподходящий момент, это бы только раззадорило активистов. Поэтому вместо роспуска Думы Протопопов предложил перенести начало ее заседаний на 14 февраля[427].

Его решение не удовлетворило реакционеров. Маклаков и Щегловитов критиковали Протопопова за «излишнюю мягкость» к либералам, а бюрократы, которые внутренне смирились с необходимостью создать министерство доверия, считали, что такие действия министра приведут к лобовому столкновению с оппозицией. В результате внутренний конфликт в правом крыле и правительстве усилился. Строго говоря, в последние два месяца царствования Николая II правительство почти перестало работать. Все больше полагаясь на неофициальный, но более эффективный инструмент политического влияния – разговоры с Вырубовой и Александрой, – Протопопов перестал посещать заседания Совета министров. Голицын не выносил Протопопова за то, что тот выставил его дураком, когда создавался план по роспуску Думы, а потому безуспешно подавал царю прошения отправить министра внутренних дел в отставку. Но благодаря протекции императрицы Протопопов оставался неуязвимым.

«Министерская чехарда» продолжалась. Высокопоставленные чиновники в министерствах образования, юстиции, финансов, иностранных дел, торговли и промышленности перестали работать над крупными проектами, потому что не знали, сколько их начальник-министр пробудет на посту. Сотрудники министерства внутренних дел понятия не имели, куда отправлять свои доклады, ведь Протопопов просто отказывался их принимать. Двое его заместителей сдались и ушли в отставку. Должности заместителя министра пустовали в министерствах иностранных дел, юстиции, внутренних дел, путей сообщения и образования[428]. Вот так, пока царь утирал слезы своей безутешной жене, его правительство оказалось без лидера, пало духом и перестало функционировать.

Слабеющий авторитет властей беспокоил дипломатов из союзных стран. Британский посол Джордж Бьюкенен и французский посол Морис Палеолог постоянно встречались с думскими либералами и великими князьями. 31 декабря 1916 г. Бьюкенен пришел на аудиенцию к императору, которая стала последней. Рискнув вмешаться во внутреннюю политику другой страны, он неожиданно посоветовал царю пересмотреть подход к государственным делам. Бьюкенен предложил Николаю избавиться от губительного влияния супруги, отправить в отставку Протопопова и учредить министерство доверия, чтобы восстановить пошатнувшийся авторитет государя в глазах народа. На это Николай ответил: «Вы хотите сказать, что я должен заслужить доверие моего народа или что он должен заслужить мое доверие?» Мольбы британского посла остались безответны[429].

7 января 1917 г. на аудиенцию к царю пришел Родзянко. Он доложил, что народ стал активнее критиковать императрицу, потому что подозревает ее в