Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Сандро в отчаянии возвысил голос, обращаясь к Александре: «Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас! Разве все мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собою в пропасть ваших родственников». Великий князь встал, поцеловал ее руку и, не получив в ответ привычного поцелуя, покинул комнату. На следующий день они с Михаилом попытались вместе переубедить Николая, но только зря потратили время[399]. Сандро написал в письме своему брату Бимбо: «Ждать добра из Царского Села нельзя, и вопрос стоит так: или сидеть сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв героические меры»[400]. Что он имел в виду под «героическими мерами» – неясно, но клан Михайловичей определенно был готов к решительным действиям ради спасения династии.

14 февраля, когда Дума возобновила заседания, Феликс Юсупов, находившийся в изгнании в семейном имении, написал Бимбо: «Как не хотят понять, что если не сделают то, что нужно, свыше, то это будет сделано снизу, сколько прольется невинной крови». Он настаивал, что, «если не поздно», нужно принять решительные меры: Николаю Михайловичу следовало воспользоваться отъездом императора в Ставку, с помощью генералов Алексеева или Гурко арестовать Протопопова и Ивана Щегловитова и отправить императрицу и Анну Вырубову в Ливадию. «Только такие меры, – убеждал князя убийца Распутина, – еще могут спасти положение»[401]. Стоит помнить, что хотя Юсупов и назвал Алексеева и Гурко потенциальными союзниками, он, скорее всего, не мог общаться с ними, потому что был в ссылке. Кроме того, Феликс не догадывался, что в это время князь Георгий Львов и Александр Гучков затевали другой заговор, но об этом мы узнаем чуть позже.

17 февраля вдовствующая императрица отправила письмо Николаю в Ставку, а не в Царское Село, чтобы Александра не смогла перехватить послание через Протопопова. Мать, как и другие Романовы, молила сына «облегчить участь Дмитрия, не пустив его в Персию». В отчаянии Мария Федоровна писала: «Это меня страшно мучает и беспокоит… Это так не похоже на тебя с твоим добрым сердцем поступать подобным образом»[402]. Мы не знаем, ответил ли Николай на письмо, но, скорее всего, он его проигнорировал.

Даже если царь и испытал облегчение от того, что Распутин исчез из его жизни, вмешательство родственников, выгораживающих убийцу, лишь побудило его еще сильнее сблизиться с женой. Отгородившись от остального мира, Николай и Александра скрылись в своем укромном уголке, напуганные мистическими предзнаменованиями страшного конца, и были неспособны (да и не желали) ничего делать, чтобы избежать роковой участи.

Пока царь и царица прятались в уютном коконе Царского Села, по стране вовсю распространялись порнографические карикатуры, изображавшие интимную связь Александры и Распутина. Зародился прибыльный черный рынок, и в целом ситуация очень походила на то, как во Франции накануне революции циркулировали сальные рассказы и похабные изображения Марии Антуанетты. Эти пошлые листовки нанесли монархии куда больший урон, чем вся подпольная революционная литература. Удивительное совпадение, но на стене Сиреневого будуара Александры висел портрет Марии Антуанетты.

Убийство Распутина не помогло лишить придворную камарилью влияния. 20 декабря Протопопова повысили с исполняющего обязанности министра внутренних дел до полноправного министра. Правительство Николая становилось все более консервативным: те немногие, кого царь с супругой считали лояльными, продвигались по службе, а реформаторов отправляли в отставку. 26 декабря Александр Трепов – председатель Совета министров, стремившийся достичь компромисса с либералами Думы и предлагавший Распутину деньги, чтобы тот покинул столицу, – был отстранен от должности. На его место назначили князя Николая Голицына, 66-летнего бюрократа, знакомого с царицей благодаря Красному Кресту (но не Распутину). Старик, который сам считал, что уже закончил государственную службу, был поражен и сначала даже отказался, сославшись на болезнь, но в конце концов сдался под напором царя[403].

1 января одним росчерком пера Николай избавился от всех членов Прогрессивного блока в Государственном совете и заменил их политиками правых взглядов. В продолжение этого курса он назначил председателем Совета бывшего министра юстиции Ивана Щегловитова, скандально известного своей ролью в антисемитском деле Бейлиса 1913 г.

Однако даже среди правых возник раскол. Просвещенные бюрократы видели, что страна слепо мчится навстречу катастрофе, а потому считали необходимым достичь компромисса с думскими либералами, чтобы избежать полного краха. Во время рождественских каникул Александр Кривошеин, Алексей Поливанов, граф Алексей Бобринский и Александр Танеев (отец Анны Вырубовой) несколько раз встречались с идейными оппонентами. Правые считали, что, скорее всего, возглавят правительство, и потому были не против создать министерство доверия[404]. В то же время более реакционно настроенные политики – сторонники бывшего министра внутренних дел Николая Маклакова и лидера Союза русского народа Александра Римского-Корсакова – призывали царя быть еще жестче в отношении Думы: распустить ее и объявить новые выборы, чтобы полностью избавиться от либералов. В меморандуме Римского-Корсакова, переданном Протопопову 15 января, предлагалось изменить законы о Думе таким образом, чтобы там возросло число правых, а также содержался призыв избавиться от нежелательных элементов в органах власти и передать Государственный совет в руки консерваторов[405]. Однако таким радикальным путем Николай не пошел. Он всего лишь перенес открытие Думы на 14 февраля (как и хотел Протопопов), отказавшись от предложения Голицына возобновить заседания 13 января[406].

Как убийцы Распутина, так и те, кто ликовал после смерти «святого дьявола», ожидали, что с его исчезновением политическая ситуация улучшится. Но их надежды быстро пошли прахом, ведь место старца занял Протопопов, сумевший благодаря Анне Вырубовой просочиться в круг доверенных лиц императорской четы.

Вырубова изначально выполняла роль посредницы между Александрой и Распутиным, но после его смерти приобрела еще больше влияния и стала связующим звеном между императрицей и Протопоповым. Благодаря этой фрейлине он прекрасно знал о чувствах и настроениях Александры. Протопопов не гнушался взывать к образу Распутина, притворяясь верным последователем покойного, хотя тот прекрасно знал о его склонности к интриганству и однажды сказал: «У него честь что подвязка. Как захочешь, так и тянется»[407].

То, что при Николае II судьба империи зависела от карьериста, известного своей нестабильной психикой, – признак колоссального упадка монархии. Протопопов страдал от «дурной болезни» (в то время так называли венерические заболевания) и лечился у бурятского доктора сомнительной репутации – Петра Бадмаева, а также у именитого психиатра Владимира Бехтерева[408]. Кроме того, на политика оказывал влияние мнимый психиатр и оккультист Карл Перрен[409], утверждавший, что умеет предсказывать будущее, а также князь Александр Куракин, который считал себя экспертом в некромантии и заявлял, что на тайных сеансах призывает дух Распутина[410]. Министрами