Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

там буду чужим. Приютский, стипендиат по квоте, ранг D+, что является самым низким в этой комнате. Ни одна из этих строчек не улучшится оттого, что я прочитаю про их традиции. А поставят меня туда, куда будет выгодно ректору, и моего мнения не спросят.

— Звучит очень мрачно, — сказала Алиса.

— Скорее это звучит крайне точно, — поправила Эйра.

Она сидела прямо, как сидела всегда, и вертела чашу в пальцах.

— Мертвец в основном прав. Только про «поставят куда выгодно» он прав меньше, чем ему кажется.

— Просвети, — сказал я.

И вот тут мне стало интересно какое у нее видение ситуации. Эйра Чен человек, который вырос среди людей, принимающих решения и в отличие от меня она куда лучше знает этот мир, так что может заметить нечто такое, что я попросту упущу из виду.

— Смотри сюда. — Она отставила чашу. — Ты думаешь, что распределение — это когда сидит комиссия и раскидывает всех по способностям. Так не бывает.

— А как бывает?— Спросил я с усмешкой, уже зная ответ.

— Половина курса знает свой дом со старшей школы. — Эйра сказала это буднично, но под ее льдом бушевало море эмоций. — Отец состоял в доме — сын идёт туда же. Дядя состоял — племянник идёт. За приличных детей поручительство подписывают ещё до того, как они сдадут выпускные, а если род со связями, то за год. Никакого распределения для них нет, есть лишь подтверждение.

— Значит, распределяют только нас, не приличных и нерукопожатных.

— Распределяют остаток. — Она посмотрела на меня. — Квотников, стипендиатов, всех, кто пришёл без родни. Указ обязывает дома брать таких, и дома берут, потому что за неисполнение бьют по попечителям. Но кого именно и сколько — вот это уже решается наверху.

Алиса, которая до этого молча ела, вдруг подняла голову.

— Стоп.

Все повернулись.

— Значит, мы три месяца живём в Академии до того, как нас распределят, — сказала она медленно. — Учимся, работаем, ходим по одним и тем же коридорам. Все квотники курса, все на виду. А дома решают, кого брать, только осенью.

— И?

— Тогда это не курс. — Алиса сняла очки. — Это смотрины.

За столом резко стало тихо, а я внутреннее аплодировал своей ученице.

Лина посмотрела на неё, потом на меня.

— Мертвец. Она права?

Я мог бы промолчать. Мог бы сказать, что это перебор и что не надо искать второе дно там, где просто расписание.

Но за столом сидела девочка, которая читает намерения людей лучше, чем я читаю их каналы, и врать ей было и бессмысленно, и оскорбительно.

— Права, — сказал я.

— Да ладно! — Лина выпрямилась. — Три месяца нас будут разглядывать?

— Три месяца вас будут оценивать, — поправил я. — Это разные вещи. Разглядывают на улице, когда решают я бы да. Тут скорее оценивают по делу.

— По какому делу?

— По любому. — Я поставил чашу. — Как вы работаете на занятиях. Как таскаете ящики на складе. С кем садитесь есть, кому уступаете, с кем спорите и как быстро сдаётесь. Через три месяца у каждого дома будет на вас бумага. И вот по этой бумаге вас и разложат в сентябре, а не по рангам из аттестата.

— Ты ведь этого не знал, — сказала Эйра. — Ты сам говорил, что ничего не выяснял.

— Я и не знал. Мне сейчас Морок сказала.

— И ты сразу поверил?

— Я сразу посчитал, как и ты, союзница. — Я развёл руками. — Зачем ещё держать три месяца в одном месте людей, которых ещё никуда не приписали? Подтянуть можно было и за месяц. Работать за еду мы могли бы и по домам. А вот посмотреть на человека в деле три месяца подряд — этого никакими бумагами не заменишь.

Дэмион медленно кивнул.

— Значит, лето — это уже экзамен.

— Именно, — сказал я. — Просто нам не сказали, что они уже началась.

Дэмион перестал жевать.

— То есть нас поделят как… что?

— Как нагрузку для правильных, — сказала Эйра. — Каждый дом обязан принять свою долю. И каждый дом хочет получить в этой доле кого-нибудь полезного, а не одну обузу.

Я слушал и думал о том, что ничего нового человечество не придумало и не важно про какой мир мы говорим.

В Небесной империи великие секты набирали внешних учеников тысячами. Тысячи мальчишек с гор и из деревень, отобранных по капле таланта, распределялись по залам и пикам, и распределяли их точно так же: своих — по родству, чужих — по остатку. Разница только в словах. Там это называлось «приписка к залу», здесь называется «дом».

А потом внешних учеников стравливали друг с другом, и это тоже никто не называл вслух.

— Ладно, — сказала Лина. — Про принцип поняли. Теперь давайте я расскажу про сами дома, потому что мы, я смотрю, все тут такие аристократы, что просто слов нет. Я работала в одном интересном месте и там человечек успел поработать в нашей академии.

— Значит так. Мортейн. Самый маленький и самый противный. Старая знать, и всё, других там не бывает. Их на курсе человек десять-двенадцать, и они специально не набирают больше, потому что чем меньше, тем выше пробы.

— Оттуда идут в палату Меча, — вставила Эйра.

— Оттуда идут куда хотят. — Лина махнула рукой. — Дальше. Аргентайн, самый большой. Деньги. Всё про деньги: кто сколько стоит, кто сколько принесёт, у кого какая семья и какой оборот. Благородные там тоже есть, но, — она усмехнулась, — обедневшие. Младшие сыновья, которым не досталось нихрена кроме фамилии. В Мортейне таких за своих не держат, а в Аргентайне держат, если человек умеет зарабатывать, то старое имя будет лишь дополнительным бонусом.

Я отметил про себя, что туда почти наверняка попадёт Баррет, и что для его отца это ровно тот дом, за который стоило платить.

— Уинтерборн, — продолжила Лина. — Тоже большой. И вот про него я вам ничего толком не расскажу, кроме одного: у них за спиной какой-то герцог с севера или откуда там, и они этим очень довольны.

— Не какой-то, — сказала Эйра. — Герцог Уинтерборн. Дом носит его имя не для красоты. Говорят там готовят серьезных охотников, северные