Жрец Хаоса. Книга ХVIII - М. Борзых

Я попытался плеснуть на жену благословением магии Рассвета, но то ли полночь ослабила магию, то ли природа супруги, отличная от человеческой, сыграла со мной злую шутку, но ожидаемого действия, где на Эсрай затянутся раны и она, бодрая и свежая, очнётся, не произошло. И тогда я запел, вспоминая недавний гимн на всенощной литургии, повторяемый за Альбом. Кажется, орденцы пели не просто так, а помогая концентрировать силу в определённом эгрегоре для выполнения нужных им задач.

Спустя пять минут вокруг Эсрай лежали груды серебряной посуды, а я саднящим горлом надрывался, проливая сквозь пение конструкт восстановления из арсенала магии Рассвета. Всё вместе сработало: серебро на наших глазах плавилось, растекаясь ручейками и, словно живыми змеями, вливалось в тело Эсрай, постепенно залатывая раны. Я же по большей части работал с энергетической структурой и там, где виднелись разрывы, восстанавливал их с помощью пения. Получалось, признаться, плохо, но хотя бы как-то получалось, и на том я был благодарен.

Спустя полчаса от столового серебра Усольцевых не осталось и следа, зато Эсрай стала выглядеть не бледной копией себя, а просто уснувшей и чрезмерно растратившей свой энергетический ресурс магичкой.

— Петь, клянусь, верну всё, — тихо пробормотал я, удерживая супругу на руках и осознавая, что это могло быть фамильное серебро рода, собиравшееся не одну сотню лет, и как просто Усольцев с ним расстался.

— Не обижай меня, Угаров, а? — тихо отозвался Петя. — Вы вообще-то мои проблемы приехали решать. И пока единственные во всей империи, у кого это получается, и кто максимально приблизился к разгадке. Так что, выбирая между нормальной жизнью и столовым серебром, я выберу жизнь. А что стряслось-то?

— Если бы я знал, Петя. Если бы я знал.

Я создал несколько шуб и плотнее обернул в них супругу, ведь по температуре тела она не сильно отличалась от льдов Байкала, из-под которых мы её едва вытянули.

— Смысла нет лежать на мокром полу в столовой, — видимо, переняв от Павла привычку к рациональности проговорил Пётр. — Поднимись в ваши покои. Я могу прислать кого-то из слуг, чтобы понаблюдали за Эсрай, пока ты поспишь. Всё, что могли, мы сделали. Может, вам просто нужно отдохнуть и выспаться. Утро вечера мудренее.

— Не нужно слуг, — покачал я головой. — Я сам посторожу.

Взяв супругу на руки, я отправился на второй этаж по широкой резной деревянной лестнице.

* * *

Тоскана, палаццо Питти,

резиденция герцога Лотарингии

Декабрьские сумерки опустились на Флоренцию быстро и бесшумно, затянув небо над Арно тяжелыми сизыми тучами. В кабинете Франца-Стефана, герцога Лотарингского и по совместительству иерарха ордена в Тоскане, было тепло и тихо: в камине, сложенном из серого тосканского камня, потрескивали дрова, отбрасывая на стены, обитые тёмно-красным шёлком, пляшущие отблески пламени. Воздух был пропитан едва уловимым запахом лимонного масла, которым слуги натирали мебель. За высокими окнами, выходившими в сад, чернели голые кипарисы, и ветер гнал по мраморным плитам террасы редкие капли начинающегося дождя. Герцог сидел за массивным столом орехового дерева и в который раз перечитывал письмо от Триарха Секундуса, полученное утром.

Триарх просил отобрать десятку перспективных братьев из числа верных и преданных делу Ордена людей и троих, которые, по мнению Франца-Стефана, заслужили продвижение по внутренней церковной иерархии на ступень иерарха. Причина была очевидна: Австро-Венгрия быстро теряла сильнейших своих иерархов и боевые соединения из-за налётов русских.

После неудачного призыва ледяного элементаля и убийства брата Астерия структура Ордена в Австро-Венгрии стала трещать по швам. Брат Бризе оказался тем ещё злопамятным сукиным сыном и мстил всему крылу Ордена, выбивая сильнейших его представителей одного за другим.

Закономерным было, что Орден уже готовил симметричный по силе и сокрушительности ответ, дабы смести не только русских орденцев, но и вдруг взявшегося им помогать исподволь юного феникса. Однако же, боевая операция и кадровые вопросы шли рука об руку. Освобождавшиеся места в иерархии нужно было заполнять. Встал вопрос: кем?

У иерарха Тосканы имелась папка с личными делами своих братьев, в которой числился десяток имён наиболее талантливых, верных, перспективных. Фаворитом среди этого десятка всегда был брат Секстус, его личный поверенный, умудрявшийся выполнять поручения любой сложности — разве что, кроме последнего, в Каракумах. Даже вспылив и приказав брату Секстусу сгинуть с глаз долой, Франц-Стефан продолжал исподволь наблюдать, как себя поведёт его слуга. Тот же выполнял собственные обязанности с тем же рвением, что и до того, чем вызывал молчаливое удовлетворение своего патрона.

Несомненно, брат Секстус, как никто иной, заслуживал продвижения и развития. Но иерарху Тосканы не хотелось терять подобный результативный инструмент. И если с позиции одного из руководителей в структуре Ордена он должен был отбирать лучших из лучших, то как аристократ и человек при власти не желал делиться собственными активами. Ведь переведи брата Секстуса на ступень выше — и выполнять поручения герцога он уже не сможет. А что уж греха таить, сам герцог, благодаря исполнительности брата Секстуса, неплохо продвинулся по церковной лестнице.

Поэтому, ещё раз взглянув на личное дело собственного поверенного, иерарх решил схитрить. Он взял папку с личным делом брата Секстуса, вынул оттуда реальное досье всех успешных деяний своего поверенного и заменил его на менее результативный аналог, где отображена была от силы треть реального послужного списка. Полюбовавшись на дело рук своих, Франс-Стефан аккуратно переложил папку с первого места на последнее, десятое, продвинув к вершине других братьев. Так вроде бы и рекомендации Ордена Патриарха выполнил, и себя не лишил инструмента. Герцог откинулся на спинку кресла, удовлетворённо побарабанил пальцами по столешнице и потянулся к серебряному колокольчику, чтобы вызвать секретаря.

* * *

Я не спал всю ночь, сидя на жёстком стуле с высокой резной спинкой, придвинутом вплотную к нашей кровати. В комнате, выделенной нам в особняке Усольцевых, было тепло и тихо: за окном занимался серый декабрьский рассвет, и морозные узоры на стёклах казались нацарапанными чьей-то невидимой рукой. В печи, сложенной из глазурованных изразцов, ещё теплились угли, и по комнате разливалось сухое, почти домашнее тепло. Пахло смолистой хвоей, от которой у меня, кажется, начала кружится голова.

— Спать надо больше! — пожурил меня Войд. — И голова кругом идти не будет.

— В следующей жизни отосплюсь, — устало ответил я.

— Если будешь так жить, следующая жизнь наступит раньше, чем начнётся вторжение Таджа! — продолжал укорять меня