Жрец Хаоса. Книга ХVIII - М. Борзых

то ли известняк разрушается, то ли ещё что — цвет получается похожим на молоко. Что же касается эффекта омоложения, он, правда, налицо. Дед у меня даже после того, как попал в инвалидное кресло, в купелях не брезговал ополоснуться, потому и прожил долго, не давая крови застояться. Может, повторим?

Павел недоверчиво взглянул на верхнюю купель, а после неожиданно для меня сказал:

— Без проблем. Только ты первый, Петь.

Я едва не расхохотался: надо же, наш оборотень перед чем-то спасовал. Эсрай вопросительно вздёрнула бровь, взглянув на меня, и я ответил ей задорной мальчишеской улыбкой. Она сразу предупредила, что пасует и лучше понаблюдает со стороны.

Мы выбрались и потопали по снегу и льду за Петром. Тот, наслаждаясь нашими недоверчивыми взглядами, поднял палец и произнёс:

— Рассказываю и показываю единственный раз. Вся штука вот в чём: в первой купели окунаемся ближе к перехлёсту на второй ярус, ныряем и выбираемся в жёлоб. По нему слетаем, словно на салазках, в ледяную купель. Жёлоб выходит к непосредственному краю перелива из третьей купели в последнюю, чтоб уж совсем не окочуриться и голой задницей в лёд не впечататься.

— А в нашу купель тоже какой-то хитрый способ добраться есть? — не вытерпел Паша.

— Есть, конечно. Ноги называются, — рассмеялся Пётр и тут же, солдатиком, прижав руки к телу, прыгнул с бортика в кипяток. Бурлящая вода вместе с паром скрыли его на мгновение. После чего Пётр выскочил алого цвета, словно варёный рак, забрался на небольшой ледяной жёлоб, оттолкнулся и прыгнул вперёд ногами, с заливистым хохотом летя вниз. Из ледяной купели он выпрыгнул сразу же, выдав тираду из непечатных выражений, и побежал что есть силы к нашему среднему бассейну. Окунувшись туда, он расплылся в блаженной улыбке.

Мы с Павлом переглянулись. Отступать было некуда. С громким ором мы сиганули сперва в бассейн с горячей водой, оттуда выбрались и по очереди рыбками нырнули, пересчитав задницами наросты льда в жёлобе, хоть и явно слегка подровненные магией Усольцева. А после ледяная вода напрочь выбила из лёгких дух, а из разума — любые адекватные мысли. Лишь вынырнув на поверхность, наши две глотки выдали забористую ругань, после чего мы ломанулись в купель к Петру. Оказавшись рядом, мы хохотали, как умалишённые.

Эсрай взирала на нас с улыбкой. Когда мы немного отсмеялись, я не выдержал:

— О чём думаешь? Уж больно взгляд у тебя красноречивый.

— Думаю о том, почему весь мир вас не понимает.

— Это кого «нас»? — не понял я сперва.

— Русских людей, населяющих Российскую Империю. У нас ведь как: чем спокойнее, предсказуемее, обыденнее и надёжней живём — тем счастливее. А у вас не так. У вас с надёжностью, привычностью, обыденностью приходит скука. Вы теряете вкус к жизни, а обретаете его лишь тогда, когда раскачиваете себя, словно маятник, до экстремумов, до шокового состояния: сначала очень плохо, затем очень хорошо. Всё ваше развитие — это прыжки из огня да в полымя. Из купели с кипятком в купель с ледяной водой, а после в молоко, до состояния стагнации, когда всем будет хорошо и спокойно. И пока вновь не начнётся цикл, в котором потомкам нужно будет прыгать сперва в кипяток, потом в лёд. А остальным вас просто не понять. Вы мыслите по-другому. Вы живёте на грани, когда лёгкие захлёбываются от восторга, когда кровь кипит в жилах, когда вы практически воспаряете, не имея крыльев. Только такую жизнь вы считаете прожитой, а серую, скучную, обыденную — за жизнь не считаете.

— Может, ты и права. Но мы такие, какие есть.

Я обнял супругу и, повернувшись к ребятам, подмигнул:

— Ну что, на ещё один круг?

Глава 14

День оставил после себя послевкусие лёгкости и веселья. Давно я не был просто собой — курсантом-первокурсником восемнадцати лет, а не князем, ответственным за спасение этого мира и всего человечества. Я смеялся, дурачился, подкалывал друзей и получал от этого неподдельное удовольствие. За саму возможность передышки я был безмерно благодарен Петру и Павлу: ведь даже на несколько часов сбросить с плеч груз ответственности было бесценно.

После горячих источников мы переместились сразу в особняк к Петру. Уже давным-давно стемнело, и ребята, вымотанные предыдущим марш-броском и сегодняшним активным днём, отправились отдыхать. Нам же с Эсрай предстояло определить точное местоположение тюрьмы Уинен и попытаться переместить её со дна чаши Байкала в моё собственное Ничто. Честно говоря, я слабо представлял, что супруга собирается делать, но тем интереснее было за ней наблюдать.

Эсрай могла быть наивна в вопросах отношений, но в части владения своей силой она оставалась одной из сильнейших магически одарённых существ из тех, кого я знал. Ведь она имела другую природу, в отличие от нас и даже демонов.

Мы добрались на химерах до пятачка, вздыбленного ледяными иглами, и начали наматывать вокруг него круги. Эсрай выискивала что-то, я же просто не мешал. Когда над нами разошлись облака и на небе засияла почти полная луна, заливая своим серебряным светом пространство и делая озеро похожим на владения Снежной Королевы, Эсрай наконец вскрикнула: «Нашла!» Как ни странно, сместилась она не в центр пятачка, а ближе к глубинному краю окружности. А после я заметил, как у супруги менялась плотность тела.

Я уже знал, что в минуту опасности Эсрай вполне была способна придать коже чрезвычайную плотность, а возможно, даже и более высокую, чем у серебра, превращая себя в застывший саркофаг и замедляя все процессы жизнедеятельности. Но противоположного процесса я ещё не видел. Сейчас супруга больше напоминала энергетический сгусток, плавно растекающийся по лунному лучу, смешивающийся с ним и за счёт этого беспрепятственно проходящий сквозь прозрачный ледяной барьер, сковавший поверхность Байкала.

— Не теряй меня, я скоро! — донёсся до меня эхом серебристых колокольчиков голос супруги, прежде чем та окончательно ушла под лёд.

Луна же, будто чувствуя необходимость, увеличила яркость на тон. Как это произошло, мне сложно представить: вот только что всю округу заливал бледный серебряный свет, а в следующий момент яркость возросла, и я смог различить даже подлёдные пузырьки воздуха, застывшие внутри торосов.

Я успокоил крылогрива, потерявшего свою всадницу и не понимавшего, куда она запропастилась, и принялся кружить над пятачком, размышляя над тем, что скоро по человеческим меркам и по альбионским могут быть совершенно разными величинами. Если духи могли жить тысячелетиями, то их «скоро» и несколько лет могло