Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Вопрос: Диалоги Платона, диалоги Галилея, диалоги Достоевского

Особенностью аналитического ума является не категорическая форма рассуждения, а интеррогативная. «Категорическая» – означает статическое фиксирование характеристик мира. Отсюда же и сама характеристика суждения – «категорическое». Показательным примером статической формы может служить христианская религиозная «догматика».

«Интеррогативная» – означает «вопросно-ответная». Можно сказать, что это форма динамическая, в соответствии с которой ум сам задаёт себе вопросы и сам же на них отвечает[226]. Это и есть аналитизм в собственном значении. Ведь, задавая вопросы, мы уточняем понятие, свойство или отношение, т.е. пытаемся вычленить существенное и отделить его от несущественного.

Здесь уместно вспомнить Платона. Он намеренно написал все свои сочинения в форме динамических рассуждений – «диалогов». Написал именно потому, что диалог был для него естественной формой изложения мыслей. И, хотя диалоги писал не один Платон, категорическая форма изложения мыслей, в любом случае, была в его эпоху и, даже, до него, весьма распространённой и популярной. Достаточно вспомнить традицию написания работ на тему «О природе» (περὶ ϕύσιν) или «О началах» (περὶ ἀρχῶν).

Наиболее явственно Платон о преимуществах именно такой – вопросно-ответной – формы обоснования знания говорит именно в «Теэтете» (где душа сама задаёт вопросы и сама на них отвечает). Удивительно, но диалоговая манера рассуждения не пропадает и с закрытием Академии в 529 г.. Даже в средневековье она принимает форму беседы «учителя» с «учеником». Достаточно вспомнить “Proslogion” Ансельма Кентерберийского. Эта же форма воспроизводится и в эпоху Возрождения античности, и в самой Флорентийской академии, и в трудах философов и учёных Возрождения, наиболее репрезентативным примером чего может служить «Диалог о двух главнейших системах мира», написанный Галилео Галилеем. В нём сведущий человек, который изображается «простаком» (Simplichio) ведёт беседу с неосведомлённым или мало осведомлённым собеседником. Основным оппонентом Симпличио, как мы помним, был аристотелианец, излагавший объяснение природы движения тел и вообще устройства Космоса (Вселенной) с опорой на аристотелизированную схоластику и метафизику Аристотеля. Самое для нас существенное состоит в том, что в основе работы Галилея лежит беседа, то есть интеррогативный способ изложения мыслей.

Поразительно, но читатель Достоевского обнаруживает этот же способ аргументации во всех его работах[227] и, прежде всего, в «Братьях Карамазовых», где Достоевский, как минимум, три раза, прибегает к этому способу аргументации. Первый раз, который мы уже рассмотрели в прошлой лекции, в Большой легенде о «Затравленном мальчике». Второй раз в Малой легенде о «Великом Инквизиторе». Наконец, третий раз – в легенде о «Грешнике». Но почему-то именно эта «легенда» оказалась вне внимания и вне рассмотрения у исследователей творчества Достоевского.

Вопрос: Легенда о «Грешнике»

Итак, обратимся к IХ главе «Братьев Карамазовых» – «Чортъ. Кошмар Ивана Фёдоровича». Описание этой легенды предваряется намеренным подчёркиванием неблагоприятных обстоятельств, словно усиливающих тёмный фон надвигающихся событий:.

«Когда же он вступил в свою комнату, что-то ледяное прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чём-то мучительном и отвратительном, находящимся именно в этой комнате теперь, сейчас, да и прежде бывшем»[228].

Иван Карамазов оглядывается в комнате и замечает нечто совершенно странное:

«Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых, «qui frisait la cinquantaine», как говорят французы, с не очень сильной проседью в тёмных, довольно длинных и густых ещё волосах и в стриженой бородке клином»[229].

Чуть ниже нам ещё пригодится описание этого «известного сорта русского джентльмена», а сейчас отвлечёмся от подробностей его описания и назовём имя этого фигуранта прямо: это – чортъ.

Его присутствие описано так натурально, что читатель теряется в догадках: то ли это и в самом деле явление «нечистой силы», то ли это раздвоение болезненного сознания Ивана Карамазова, который замечает:

«…но всегда угадываю то, что ты мелешь, потому что это я, я сам говорю, а не ты!»[230], – восклицает Иван.

Итак, зафиксируем первый, и, может быть, предположительный результат: «известного сорта русский джентельмен» – это другая сторона его же собственного, Ивана Карамазова, сознания.

«Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак. Я только не знаю, чем тебя истребить…Ты моя галлюцинация. Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны…моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых»[231].

Теперь двинемся дальше. Чортъ или как он сам себя называет – «падший ангел», делает маленькое, но очень важное предварение к своей будущей легенде:

«Ведь я и сам, как и ты же, страдаю от фантастического, а потому и люблю ваш земной реализм. Тут у вас всё очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас всё какие-то неопределённые уравнения»[232].

Чортъ словно дразнит Ивана – укажи разницу между «мной» и «тобой», между «тем» миром и «этим». Достоевский показывает, что такого решительного аргумента не подобрать, если, конечно, он вообще существует?!

Чортъ, дабы убедить Ивана в разности этих миров, приводит легенду. Причём чортъ утверждает, что в «том» мире есть всё то же самое, что и в «этом», «даже капельку больше». Причём, чортъ поясняет: «Легенда-то эта об рае». Далее он приступает к изложению преамбулы этой легенды:

«Был, дескать, здесь у вас на земле один такой мыслитель и философ, «всё отвергал, законы, совесть, веру», а главное – будущую жизнь. Помер, думал, что придёт прямо во мрак и смерть, ан перед ним – будущая жизнь. Изумился и вознегодовал: «это, говорит, противоречит моим убеждениям». Вот его за это и присудили. …То есть, видишь, ты меня извини, я ведь передаю сам, что слышал, это только легенда…присудили, видишь, его, чтобы прошёл во мраке квадриллион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот квадриллион, то тогда ему откроются райские двери и всё простят…»[233].

Далее Достоевский от лица чорта говорит, что этот «мыслитель» сначала «постоял, посмотрел и лёг поперек дороги», говоря «не хочу идти, из принципа не пойду!». Однако, пролежав «почти тысячу лет», потом встал и пошёл.

Но здесь и проявилось недоумение Ивана:

«Вот осёл-то! – воскликнул Иван, нервно захохотав, всё как бы что-то усиленно соображая. – Не всё ли равно, лежать ли вечно или идти квадриллион вёрст? Ведь это биллион лет ходу?»[234].

Итак, попробуем перевести слова чорта на наш, теперешний, язык.