Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

бетон. За стенами была пустота. Абсолютная, первобытная, обдающая космическим холодом бездна, в которой не было ни звёзд, ни света, ни времени. Стены стали прозрачными, как стекло, но за этим стеклом не было ничего. Только удушающее ничто, готовое ворваться внутрь. Вид этой бездны вызывал тошноту. Мозг отказывался обрабатывать информацию об окружающем пространстве, потому что пространства там не было. Глубина отсутствовала. Перспектива ломалась, вызывая нестерпимое головокружение и рвотный рефлекс.

Серверы взрывались один за другим. Искры осыпали нас фейерверком, но они тут же гасли, едва коснувшись пола. Система в моей голове не просто молчала — она визжала на ультразвуковых частотах, выдавая сплошной поток красных ошибок, которые сливались в единое кровавое пятно на моём внутреннем экране. Граница между миром и небытием стиралась на наших глазах.

— Бежим! — крикнула Лиза. Она схватила ручки моего кресла и рванула к выходу из зала.

Но НИИ «Вектор-7» умирал вместе со своим создателем. Потолок над нашими головами просел. Стыки плит разошлись с тяжким скрежетом, и вниз полетел дождь из бетона и арматуры. Лиза толкнула кресло с такой силой, что я влетел в дверной проём, а сама отпрыгнула в сторону, уклоняясь от падающей бетонной глыбы. Путь назад оказался отрезан. Между нами выросла стена из обломков, проводов и едкой пыли.

— Лиза! — я обернулся, но пыль застилала всё вокруг.

— Живи! Иди! — донесся до меня её приглушённый голос сквозь грохот. — Я выберусь! Вывози его, Жека!

Жека Костромин стоял рядом, пошатываясь. Симбиоз был разорван, его правая рука вновь превратилась в кровоточащий обрубок, но адреналин и близость смерти делали своё дело. Он бросил на меня дикий, остекленевший взгляд, подхватил под мышки и рванул вперёд, волоча по полу. Кресло застряло в завале. Жека рявкнул, рванул сильнее, пластик хрустнул, и я вывалился из инвалидного сиденья прямо на раскалённый бетон.

Коридоры НИИ превратились в сюрреалистический кошмар. Пол проваливался под ногами, стены становились то твёрдыми, то проницаемыми, как марево в жаркий день. Мы продирались сквозь обломки, а пустота за прозрачными стенами дышала нам в затылок. Жека тащил меня на себе, закинув моё бесчувственное тело на спину, как мешок с цементом. Его левая рука цеплялась за выступы, ноги скользили по осыпающемуся кафелю.

Мы пробирались через технические помещения, мимо труб, которые лопались от давления, выплёскивая кипяток и пар. Я вцепился правой рукой в его плечо, стараясь не отключиться. Боль в левом желудочке, отступившая было после разрыва симбиоза, вернулась с удвоенной силой. Но к ней добавилось нечто новое, куда более острое и физическое.

Потолок над нами издал протяжный, скрежещущий стон. Жека рванул вперёд, но не успел. Огромный кусок бетонной плиты, усиленный ржавой арматурой, рухнул вниз. Жека успел отпрыгнуть, но меня на его спине отбросило взрывной волной воздуха. Я ударился о стену, а следом на меня обрушилась часть перекрытия. Острый, рваный обломок арматуры, торчащий из куска бетона, пробил мою грудную клетку справа.

Удар был настолько чудовищным, что лёгкие перестали работать мгновенно. Боль не пришла сразу — сначала был только холод. Ледяной дискомфорт внутри правой половины груди. Я рухнул на спину, придавленный тяжестью, глядя в потолок, который медленно растворялся в чёрной пустоте.

Жека заорал, бросился ко мне, попытался оттащить обломок. Бетон сдвинулся, арматура с мерзким влажным хрустом вышла из раны. Кровь хлынула на пол, но проблема была не в кровотечении. Повреждение плевральной полости. Воздух из окружающей среды хлынул внутрь, туда, где должен был создаваться вакуум для расправления лёгкого. Правое лёгкое схлопнулось, как проколотый воздушный шарик. Грудь наполнилась воздухом под давлением. Травматический пневмоторакс. Напряжённый пневмоторакс.

Каждый вздох стал пыткой. Воздух не выходил, он скапливался в плевральной полости, сдавливая здоровое левое лёгкое и смещая средостение. Моя грудная клетка раздувалась, как кузнечные мехи. Губы посинели от гипоксии. Я задыхался. Буквально задыхался на глазах у гопника, который не имел ни малейшего понятия, что делать.

— Док… Док, ты чего⁈ — Жека тряс меня за плечи, его лицо было белым, как бумага. — Не сдыхай, слышишь! Я тебя не дотащу! Вставай!

Я открыл рот, но из горла вырвался только хриплый, булькающий звук. Воздух просочился под кожу, и теперь моя грудь и шея неестественно хрустели при прикосновении — подкожная эмфизема. Пальцы правой руки немели. Гидродинамика моего тела ломалась на глазах. Трахея отчётливо отклонялась влево, перетягивая за собой сосуды. Венозный возврат к сердцу падал. Пульс на шее вздувался, синюшные вены проступили под кожей, готовые лопнуть от давления.

Мой мозг хирурга, проигнорировав панику, выдал сухой, клинический диагноз: декомпрессия. Немедленная. Если не выпустить воздух из плевральной полости в ближайшие минуты, давление на сердце остановит его. Тампонада. Смерть.

— Жека… — просипел я, едва шевеля губами. — Игла…

— Какая игла⁈ Откуда тут игла⁈

— Толстая… в аптечке… или… в шкафу…

Жека метнулся к стене, где из разбитого стекла торчали останки советского медицинского шкафа. Он судорожно рылся в обломках, отбрасывая пустые коробки из-под бинтов и стерилизаторы. Моё зрение мутилось. Перед глазами плыли серые круги. Сердце билось всё медленнее, спазмируя в сдавленной грудной клетке.

— Нашёл! — Жека подскочил ко мне, сжимая в дрожащей руке длинную, толстую иглу. Это был троакар из старого набора для плевральной пункции, советский, хромированный, размером с вязальную спицу. Идеальный инструмент для спасения жизни в полевых условиях.

— Давай… — я вытянул правую руку, взял иглу. Пальцы дрожали так сильно, что я едва удерживал металл. — Подними мне… голову…

Жека подложил под мой затылок свою здоровую ладонь. Я нащупал на своей груди второе межреберье. По среднеключичной линии. Правая сторона. Кожа здесь была отёчной, раздутой скопившимся воздухом.

— Держи меня… — прохрипел я Жеке.

Он схватил меня за плечи, вжимая в пол. Я приставил острие иглы к коже. Мозг кричал: «Не промахнись! Под иглой — лёгочная артерия, перикард, аорта!» Вслепую, ориентируясь только на пальпацию и анатомические ориентиры, я надавил.

Металл проткнул кожу с тихим сопротивлением. Дальше — фасция, мышечный слой. Я продвигал иглу миллиметр за миллиметром, слушая собственное тело. Прокол париетальной плевры. Лёгкий щелчок, который я скорее уловил кончиками пальцев, чем услышал.

И в тот же миг из иглы с громким, свистящим шипением вырвалась струя сжатого воздуха. Кровавая пена брызнула мне на руки. Давление в грудной клетке спало мгновенно. Левое лёгкое, освобождённое от сдавления, расправилось, втягивая кислород. Я закашлял, выплёвывая сгустки крови и слизи. Боль была адской, но я снова мог дышать.

— Что это было, Док⁈ — Жека отпрянул, глядя на торчащую из моей груди иглу с отвращением и ужасом.

— Декомпрессия… — я жадно втягивал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.