Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

— Что слушаешь?

— Город. У него аритмия. Систолическая дисфункция. Кровоток нарушен, аномальная энергия застаивается в периферических сосудах. Центральный узел пытается компенсировать, но не справляется. Если это не лечить, будет инфаркт. Инфаркт мегаполиса.

— Ты бредишь, Саша. Тебе нужен отдых.

— Нет. Система обновилась. У меня появился модуль. «Слух Аномалий». Я могу диагностировать город, как пациента. И диагноз неутешительный. Город заражён. Проклятие пульсирует под асфальтом.

Лиза посмотрела на меня. В её глазах читалось отчаяние. Она не знала, что сказать. Она была медсестрой. Она привыкла лечить людей. Но как лечить город? Она лишь крепче сжала мою руку, словно боясь, что я растворюсь в потоке аномальных звуков.

Фургон остановился. Мы приехали.

Клиника. Моя клиника. Но теперь она выглядела иначе. Периметр был огорожен бетонными блоками. Вооружённая охрана в чёрной форме патрулировала территорию. Стеклянный фасад здания темнел, лишь на верхних этажах горел свет. Морозов превратил больницу в крепость, в изолятор для аномальных явлений.

Нас выгрузили. Меня, на носилках, повезли в подземный паркинг, а оттуда на грузовом лифте подняли в реанимацию. Лиза шла рядом, не отпуская моей руки.

В реанимации меня встретила дежурная бригада. Интерны, анестезиологи, хирурги — все выглядели измотанными, напуганными. Но работали чётко, профессионально. Меня перевели на стационарную кровать. Подключили мониторы, капельницы, аппарат ИВЛ. Иглу из груди заменили на полноценный дренаж. Боль отступила, сменилась тупой, ноющей тяжестью.

Морозов вошёл в палату. Он был в свежем костюме, идеально выбрит, словно не провёл ночь в лесу на месте исчезнувшего НИИ. Он подошёл к моей кровати, окинул взглядом мониторы.

— Как он?

— Стабилен, — ответил дежурный врач. — Пневмоторакс дренирован. Но карцинома… она прогрессирует. Темпы роста невероятные. Мы не можем подобрать химиотерапию, препараты распадаются в крови. Метастазы в печени и костях.

— Оставьте нас, — приказал Морозов.

Врачи вышли. Мы остались втроём: я, Лиза и Морозов.

— Что за протокол изъятия? — спросил я, глядя в потолок. Мой голос был слаб, но твёрд.

— Это экспериментальный метод, Ким. Разработка наших закрытых лабораторий. Мы не можем вырезать опухоль скальпелем, она срослась с миокардом, проросла в проводящую систему сердца. Любое хирургическое вмешательство убьёт тебя. Но мы можем извлечь аномальную энергию из сердечной мышцы, используя саму аномалию. Для этого нужен носитель. Человек, чья кровь резонирует с матрицей.

— То есть я.

— Да. Ты — единственный, кто может провести эту операцию. На себе. Мы дадим тебе инструменты, доступ к Системе, поддерживающие препараты. Ты должен зайти внутрь опухоли, в её ядро, и извлечь аномальный зародыш. Иначе ты умрёшь через три дня. И город, возможно, вместе с тобой.

— Почему город?

— Потому что твоя опухоль — это метастаз городского Сердца. Пока она живёт в тебе, она питает подземный узел, создаёт резонансный контур. Если ты умрёшь, контур разорвётся, энергия высвободится, и произойдёт детонация. Мегаполис превратится в кратер.

— И когда мы начнём?

— Завтра утром. Тебе нужно набраться сил.

Морозов ушёл. Лиза осталась. Она сидела на стуле рядом, глядя на меня с выражением, в котором мешались любовь, страх и отчаяние. Я хотел сказать ей что‑то утешительное, но в этот момент двери палаты с грохотом распахнулись.

В проёме стояла Лиза. Она тяжело дышала, как будто бежала всю дорогу от самого паркинга.

— Саша! — крикнула она, бросаясь к кровати.

Лиза, сидевшая рядом, вскочила, перехватив её.

— Что с тобой? Ты же только что была здесь!

— Я… я выходила… — сбивчиво говорила вошедшая Лиза. — Я не могла… Саша, пока тебя не было…

Я смотрел на них. Две Лизы. Нет. Та, что сидела рядом, исчезла. Растворилась в воздухе, как мираж. Это был аномальный двойник, порождённый моим больным сознанием или городскими шёпотами. А настоящая Лиза стояла передо мной, заливаясь слезами.

— Лиз, что случилось? — я попытался сесть, но дренаж в груди напомнил о себе острой болью.

Лиза рухнула на колени рядом с кроватью, обхватив мою правую руку.

— Саша… — её голос прерывался от рыданий. — Твоя мама… Она пришла.

— Моя мама? — я не понял. Моя мать жила в другом городе. Она не знала о том, что со мной случилось.

— Она… она в шоке. Она внизу, в холле. Я не смогла её успокоить.

— Но что случилось? Говори!

Лиза подняла на меня заплаканные глаза. В них стоял абсолютный, животный ужас.

— Она говорит, что твой отец вернулся.

Слова прозвучали как приговор. Пульс в моей груди, больной, изъеденный опухолью, замер. Монитор рядом издал тревожный писк.

Мой отец. Сергей Владимирович Ким. Инженер НИИ «Вектор‑7». Человек, который запечатал четвёртый сектор и погиб от сердечного приступа, когда мне было девять лет. Я стоял у его гроба. Я видел, как крышка заколачивается гвоздями. Я видел, как опускают его в землю. Это было двадцать шесть лет назад. Пять лет назад мы перезахоронили его останки на новом кладбище, потому что старое сносили.

— Это невозможно, — прохрипел я. — Он умер.

— Я знаю, Саша. Но она клянётся. Она говорит, что он пришёл к ней домой. Он выглядит так же, как в день своей смерти. Он… он говорил с ней. Он сказал, что ждёт тебя.

В этот момент мой новый слух уловил нечто. Сквозь толщу бетонных стен клиники, сквозь асфальт подземной стоянки, из самой глубины городской земли донёсся звук.

Тук. Тук.

И в этом звуке я узнал ритм. Ритм сердца моего отца.

Глава 17

Моя мать стояла в дверях реанимационной палаты, и от неё несло страхом, старостью и чем-то ещё…

Она была в цветастом, вылинявшем халате, наброшенном поверх ночной рубашки, босая, в растоптанных шлёпанцах. Седые волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали во все стороны липким, неопрятным пухом. Она дрожала — мелкой, непрекращающейся дрожью, от которой тряслись даже отвислые щёки.

Лиза держала её под локоть, пытаясь усадить на стул у моей кровати, но мать сопротивлялась. Она не видела ни меня, ни аппаратуры, ни дренажной трубки, торчащей из моей груди. Она смотрела сквозь нас всех, в какую-то только ей видимую точку ада.

— Он не узнал меня, Саша! — выкрикнула она срывающимся, надрывным голосом, в котором звенела откровенная истерика. — Он был молодым! Слышишь? Молодым и здоровым! Таким, каким я его любила! Он стоял в коридоре, в своей старой спецовке, пах машинным маслом… а потом посмотрел на меня и спросил: «Кто ты, женщина?»

Я лежал на спине, прикованный к кровати болью и трубками, но мой хирургический мозг, этот проклятый аналитический аппарат, автоматически включил режим дифференциальной диагностики. Старческое слабоумие? Нет, мать всегда отличалась ясностью ума. Болезнь Альцгеймера исключалась — у неё не было проблем с кратковременной памятью, она помнила всё до последней мелочи.

Острый приступ шизофрении? Учитывая мой