Принцип исключения - Алина Аркади

начинаю дрожать, не желая, чтобы происходящее было правдой. Я даже согласна на леденящий душу кошмар, который исчезнет с наступлением утра, лишь бы Гриша был жив, а два урода напротив меня сгинули в самую глубокую яму.

– Три дня… – Лёня совершает несколько глубоких вдохов, облизывая меня взглядом. – А потом ты моя… – Его зрачки расширены, словно у наркомана, принявшего дозу, а ладони натирают стул.

Он не в себе. Или же это и есть его обычное состояние? Лёня смахивает на человека с поехавшей психикой, который с трудом себя контролирует в присутствии людей, но перед родными предстаёт в привычной для него ипостаси. А затем сынок погружается в какое-то отстранённое состояние и замолкает, уставившись в одну точку и покачиваясь из стороны в сторону.

– Вы не думали о том, чтобы отправить сына в специализированное учреждение? Ему бы там помогли, – киваю в сторону Лёни и ищу понимания его отца, но очередная пощёчина, оставившая жгучую отметину на моей щеке, даёт понять, что папочке слова пришлись не по вкусу.

– Мой сын здоров! – гаркает Звонов, склонившись надо мной. – Просто у него есть фетиш… своеобразный.

– Издеваться над женщинами? А точнее, над фигуристками?

– Многие практикуют жёсткий секс, – отмахивается мэр и, подойдя к сыночку, гладит его голове, словно трёхлетнего ребёнка, который совершил оплошность.

– Секс сексу рознь… – шепчу, вспоминая наши с Гришей две ночи.

Раздирающие на куски жгучие моменты растворяются, когда на долю секунды верю словам Звонова, произнесённые десятью минутами ранее, и не желаю принимать новость о смерти Ярова.

Мэр отворяет дверь и кого-то зовёт. Через секунду в комнате появляются двое крепких парней, подхватывают Лёню и тащат на себе прочь. Лишь на короткое время во взгляде Звонова, провожающего сына поворотом головы, вспыхивает тоскливая жалость, которую он тут же прячет, натянув маску безразличия. Уверена, понимает, что его сын болен, но убеждает самого себя в обратном.

– Что будет через три дня? – отвлекаю мэра от раздумий и возвращаю внимание к себе. Требуется больше информации, чтобы понимать, как действовать.

– Через три дня, Таисия, всё будет принадлежать мне. Я наконец избавлюсь от тени Островского и получу полную власть над городом. Остаётся лишь одна проблема: при тебе интересующих меня документов не было, при Ярове тоже.

– Вы можете позвонить моему отцу и уточнить, – предлагаю, надеясь, что именно таким образом он узнает о том, в чьи лапы я попала. И если Гриша действительно мёртв… только папа придёт на помощь и вытащит меня любой ценой. – Могу продиктовать номер…

– Хитрая девочка. – Звонов щёлкает меня по носу, подмигивая. – А вот папочку мы оповещать не будем. В числе приглашённых он не числится. Сами разберёмся, правда, Таисия? – приближается, обдав мою кожу горячим выдохом, от которого внутренности сжимаются, а чувство самосохранения вопит и бьётся в припадке. – Хотя он не приехал, даже когда на дом его лучшего друга напали, а неродная дочурка и вовсе значения не имеет. У него ведь есть двое родных детей, и их благополучие, уверен, заботит его куда больше, чем ты.

Его слова не производят должного эффекта, потому как, в отличие от мэра, я всегда чувствовала папину любовь: тихую, сдержанную, но абсолютно искреннюю. Он вполне мог постараться ради мамы, но слова не имеют никакого значения для Парето – исключительно действия, которыми он пятнадцать лет подтверждал неподдельные чувства ко мне.

– Если передумаете, скажите, – произношу спокойно и уверенно, – я даже сама могу с ним поговорить.

– Сейчас я тебя отстегну, – мэр машет перед моим носом ключиком, – но ты должна вести себя спокойно. Отдохни, – кивком головы указывает на диван, – тебя покормят через пару часов. Ты должна быть выспавшейся и свежей, – проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, а я, испытывая неприязнь, отстраняюсь, чем вызываю улыбку Звонова, – и улыбаться, – шепчет мне на ухо.

– Да пошёл ты, – произношу так же тихо, подстраиваясь под его интонации.

Ничего не ответив, снимает наручники и отходит, с недоверием посматривая на меня. У него есть все основания опасаться, потому что как только он кладёт ладонь на ручку двери, подскакиваю и делаю попытку прорваться. Но я раз в шесть меньше жирного ублюдка, поэтому незамедлительно получаю удар наотмашь и падаю в темноту.

Глава 20

Яров

– Ярый, сукин сын! Ты расхерачил мой дом! – Голос Геры доносится с первого этажа и по мере восхождения на второй становится злее, а затем переходит на визг, когда он добирается до комнаты, изрешечённой пулями. – Блядь, это итальянская мебель! – слышится стон, а затем истошный крик, что означает: я не умер ночью, но подохну сейчас от рук человека, который спас меня. – Меня не было сутки! Всего сутки! Ты возместишь всё, что… – застывает на пороге комнаты и, оценив моё состояние, тяжело вздыхает и направляется вниз.

Чайник возвращается через несколько минут с небольшим чемоданчиком, открывает и молча обрабатывает рану, добавленную к остальным. Ранение в плечо навылет несерьёзное, но достаточно болезненное, если прибавить ощущения к ранее полученным.

– Островская где? – задаёт вполне ожидаемый вопрос, на который мне и самому себе отвечать не хочется.

– У Звона. Его люди забрали ночью. Обстрел начался неожиданно. Я заставил её сесть в машину и уехать. Был уверен, что выберется… – отвожу взгляд, засматриваясь на падающий снежок за окном и не контролируя действия Геры.

Несколько швов, которые он накладывает на живую, приносят боль, заслуженную мною за каждое грёбаное слово, брошенное в Тасю. Её потухший взгляд, полный слёз и разочарования, до сих пор стоит перед глазами, и это картинка, которая будет меня преследовать до конца моих дней.

– Откуда знаешь, что за этим стоит мэр?

– Сделано. – В комнату врывается Марат, потирая ладони, замёрзшие на морозе.

От неожиданности Гера дёргается, натягивая нить и получая в ответ моё шипение. Его тело напряжено, а взгляд оценивающе исследует моего человека, положившего руку на пистолет и готового стрелять без предупреждения.

– Спокойно, – хриплю, отбирая из рук Чайника полукруглую иглу и выдыхая. – Это Марат – мой человек, который уже полгода работает в охране Звона. Это Герман Аркадьевич – сын Айболита.

– Ого, сын доктора? – В голосе помощника слышится безграничное уважение к тому, на чьём столе он побывал пару раз. – Шил меня когда-то. Дважды. Благодаря ему не подох.

– Давай без подробностей. – Гера кривится, останавливая душещипательный рассказ Марата, который готов выложить подробностей обоих эпизодов здесь и сейчас.

Вновь возвращает мне своё внимание, заканчивая работу и закрывая рану, которая лишь слегка саднит, перебивая болевые ощущения от двух предыдущих.

– Машину пригнал, – отчитывается Марат. – Лобовое разбито, но не от пуль. Скорее всего, при выносе ворот. Возле машины