Принцип исключения - Алина Аркади

завязался наш разговор. И сейчас я благодарен Лене, которая настояла, чтобы я проводил её дочь на рейс, потому как два козла, выскочивших из машины, были нацелены именно на Тасю. На сто процентов уверен, что это люди Звона. Вот только зачем она им? О документах знают трое: я, Парето и Роберт. Утечки быть не могло ни при каких условиях. Или всё просто: шантажировать Островского? Такой вариант исключать нельзя.

Дальше пришлось действовать быстро. Отшвырнул мелкую в сторону и тут же получил две пули в грудь. Теряя сознание, слышал, как они искали Тасю, и молился, чтобы она затаилась, не выдав себя. Дальше воспоминания вспыхивают урывками, но я точно помню её голос, успокаивающий и безумно нужный, обволакивающий теплом и пониманием, что мы оба выбрались. И если я сейчас в доме Чайника, значит, Тася совершила невозможное – спасла мне жизнь.

Неприятная слабость сковывает тело, и всё же я делаю усилие, повернув голову в одну сторону, затем в другую, и замечаю свернувшуюся в кресле клубочком Тасю. Невероятно красивая. Хрупкая и беззащитная, сейчас она кажется ещё меньше. Ей что-то снится, потому что веки слегка дёргаются, а ресницы трепещут. Волосы собраны в смешной пучок, и на ней мужская футболка явно на несколько размеров больше. Вероятно, Чайник поделился своей одеждой и, надеюсь, заботился, пока я был в отключке.

– У меня есть сомнения, что ей девятнадцать лет, – перемещаю взгляд на Германа, застывшего в дверях, но не могу выдавить ни слова, поэтому лишь вздёргиваю бровь, ожидая пояснения. – Девчонка простояла на своих двоих всю операцию, ни разу не скривившись. Словно каждый день видит, как кто-то ковыряется в мясе. Но, думаю, причина в другом, – презрительно ухмыляется, – любовь. – А вот теперь Чайник кривится и показательно закатывает глаза. – И что она в тебе нашла?

– Спроси у неё, – хриплю, выдавливая каждое слово с натяжкой.

– Жаль, что мои старания напрасны, потому что как только Парето узнает, – водит пальцем, указывая на меня и спящую Тасю, – ты пожалеешь о том, что выжил.

Собрав все ничтожные силы, принимаю сидячее положение и откидываюсь на спинку кровати, понимая, что на большее не способен. Мне кажется, что болит всё, а острые, пронзающие тело импульсы, от которых я почти теряю сознание, только усиливаются. В это же момент замечаю трубку под одеялом, тяну и ощущаю давление в паху.

– Блядь, что это? – смотрю на Германа, который довольно лыбится, наслаждаясь моим состоянием.

– Не дёргай! – гаркает, останавливая меня. – Пока ты не сможешь доползти до туалета, так будет лучше. Хотя бы пару дней.

Неосознанно смотрю на Тасю, которая по-прежнему крепко спит, подложив ладошки под щёку, и чувствую себя уязвимым и слабым в её глазах. А затем неожиданно всплывает наш разговор в день её приезда, и я понимаю, что каждое слово, брошенное тогда в меня, было правдой. Она готова ко всему, и трубка, выводящая мочу, вряд ли её смутит. Но всё должно быть наоборот, маленькая девочка Тася должна чувствовать себя защищённой, а вместо этого хрупкой блондинке пришлось практически на себе тащить здорового мужика и искать варианты спасения.

– Ты так заботлив, – издаю смешок на замечание Германа, который не желает видеть меня в своём доме.

– Это ты так благодаришь меня за то, что остался на этом свете? Оригинально.

– Думаю, благодарить нужно волшебную фамилию Островская, – указываю на Тасю.

– Для тебя не секрет, что я в долгу перед Парето. Был в долгу. Не забудь ему сказать, что я распрощался со статусом должника. Вышвырнул бы тебя прямо сейчас, но понимаю, что это невозможно. Мне неинтересно, при каких обстоятельствах ты словил две пули, кто за этим стоит и что будет дальше, но прошу лишь об одном: никто не должен знать, кто тебе помог. Наследие отца, как и его клиенты, преследовали меня слишком долго. Я с трудом избавился от ночных звонков и неизвестных личностей, приползающих к моему порогу и требующих оказать помощь. Бесконечно благодарен Островскому, что он нашёл способ отшить всех страждущих и подарить мне спокойную жизнь.

– А мог бы быть очень богатым человеком, – бросаю в Чайника едкое замечание, предвкушая реакцию.

– Не бедствую благодаря собственной клинике. Да и отец сколотил на вас приличное состояние, что стало прекрасным подспорьем для меня. Но участвовать в игре «чья пуля быстрее вышибет мозги» не намерен. Так что будь добр утащить свою задницу к хуям, как только встанешь на ноги.

– Судя по моему состоянию, – шевелю конечностями и издаю стон, показывающий, насколько каждое движение отзывается болью в теле, – на это потребуется несколько дней.

– Не скули, – шипит Герман, приближаясь ко мне, – сейчас проснётся твоя персональная медсестра и выдаст набор, который позволит уснуть и избавиться от болезненных ощущений.

– Я бы не хотел, чтобы она видела меня таким.

– Поздно, – довольная улыбка отражается на лице Чайника, – она видела всё.

– Сука ты, Чайник!

– Я бы попросил: Чайковский Герман Аркадьевич. Что за хамство по отношению к своему спасителю? Ляг на место, – давит на мои плечи, заставляя съехать ниже и оказаться головой на подушке, – трубку не дёргай, – поправляет одеяло, заботливо натягивая его до пояса. – Мне нужно уехать на несколько дней. Можешь остаться здесь. Пока. Но когда вернусь, вас в доме быть не должно. Понял?

Найдя в себе силы, киваю и издаю протяжный стон, когда хочу повернуться на бок, но Чайник останавливает меня, вновь укладывая на спину и показывая, что находиться я могу только в этом положении.

– Машина в гараже. Подальше от посторонних глаз. Тася в курсе, где продукты, лекарства и одежда. И она ответственна за Самсона.

– Эта огромная тварь её сожрёт! – подрываюсь, тут же прочувствовав, какую ошибку совершил, и валюсь обратно, закрыв глаза от пульсации в висках.

– Не сожрёт. Она уже к нему ходила. Я, конечно, переживал за своего милого пса, но всё обошлось. – Сукин сын откровенно издевается, выводя меня из себя и подковыривая Тасей, выуживая эмоции, которые я изо всех сил стараюсь затолкать подальше.

– Сука, – выплёвываю в спину Германа, собирающегося покинуть меня.

– И я о тебе такого же прекрасного мнения, – поднимает руку, показывая средний палец.

Оставшись наедине с Тасей, вновь всматриваюсь в милое личико, испытывая болезненную необходимость притронуться к ней, ощутить мягкость кожи и лёгкую дрожь, которую рождают мои прикосновения. Сознание путается, увлекая в тёмную пропасть, но даже сквозь неё успеваю заметить, как Тася открывает свои гипнотические глаза и устремляет их на меня. А затем мягкие губы прикасаются к моим, и я с улыбкой проваливаюсь в забытье.

Сквозь пелену слышу шорохи и чувствую движение